2

Арест мэра Курэ Мидзуно Дзиндзиро военной полицией по делу о взяточничестве в строительном управлении флота в Курэ в тогдашних газетах освещён не был. Впрочем, спустя пять дней после ареста, 13 декабря 1941 года, газета «Тюгоку симбун» поместила заметку в несколько десятков строк под заголовком:

«Мэр Курэ Мидзуно не в состоянии вернуться в город. Обязанности исполняет заместитель мэра Накагава».

Однако в статье лишь говорилось, что Мидзуно, находящийся в Токио с 3 декабря, «по определённым обстоятельствам лишён возможности вернуться в Курэ», — сами же «обстоятельства» не раскрывались. Более того, хотя и в городской управе, и в собрании знали о факте ареста, в чём именно состоит предъявленное обвинение, оставалось неизвестным вплоть до возвращения Мидзуно в Курэ 28 февраля 1942 года. Оправдательный приговор по его делу был вынесен значительно позже — в декабре 1943 года.

Пережитое, по-видимому, глубоко задело Мидзуно.

— Я жил единственным стремлением — восстановить своё доброе имя, — говорил он приближённым.

Отчасти ему это удалось: в 1946 году, на следующий год после окончания войны, он вновь занял пост мэра Курэ. На этот раз он пригласил из Токио женщину — Кора Томи — на должность заместителя мэра и заявил:

— В новом мире все мужчины — военные преступники. Настало время женщинам выходить на политическую арену.

Учреждение в городской управе должности начальника отдела, занятой женщиной, вызвало широкий общественный резонанс.

Один из причастных к делу, Хамамото Ясутами, утверждал, что «истоки этого дела о взяточничестве в строительном управлении флота в Курэ восходят к проблеме расширения городского водопровода».

Город Курэ с конца эпохи Тайсё страдал от хронической нехватки воды. С момента основания военного порта по заказу флота перегородили плотинами верховья реки Нико (водохранилище  Хондзё) и подвело оттуда водопровод, однако горожане и в 1930-е годы по-прежнему пили колодезную воду.

Флот ежедневно отпускал городу несколько тысяч тонн воды под видом «паевого водораспределения», но с ростом населения дефицит только усугублялся. К тому же, по мере обострения обстановки в связи с войной в Китае, потребление воды флотом и арсеналом Курэ неуклонно возрастало.

В городском собрании по водопроводному вопросу критике подвергался каждый очередной мэр. Ещё при предыдущем мэре вокруг предложения командования военно-морского округа разгорелся скандал с подкупом депутатов, закончившийся массовой отставкой всего состава собрания. Новое собрание раскололось на две фракции — сторонников бывшего мэра Мацумото и сторонников Мидзуно; новым мэром был избран Мидзуно Дзиндзиро.

Мидзуно и во вступительной речи при вступлении в должность обещал скорейшее решение водопроводного вопроса, но переговоры с раздираемым фракционной борьбой собранием и с представителями флота шли крайне тяжело.

Тогдашние газеты писали: «Перед решающей схваткой за нового мэра в связи с отклонением флотом водопроводного проекта».

— Какой он Мидзуно — «Водяной»! Он мэр-безводник! (игра слов, «Мидзуно» и «Мидзу-но-дэн»)

Особенно яростным нападкам горожан Мидзуно подвергся летом 1939 года, когда город поразила небывалая за шестьдесят лет засуха. Установился чрезвычайный режим подачи воды — всего три часа в сутки. Для Курэ с его двухсоттысячным населением вода была вопросом жизни и смерти.

Благодаря решимости мэра Мидзуно проект строительства водохранилища в нынешнем районе Симо-Минага был наконец утверждён собранием в январе 1938 года; осенью того же года состоялась церемония закладки, но дальше начались неимоверные трудности. На выкуп земельных участков и согласование двухмиллионной субсидии от флота ушло два года. Имеется в виду водохранилище Никю на реке Куросэ.

В январе 1941 года Мидзуно нанёс новогодний визит начальнику морского строительного управления капитану 1 ранга Хаттори, являвшемуся куратором проекта со стороны флота. По случаю того, что многолетняя водопроводная проблема наконец разрешилась и строительство началось, Мидзуно преподнёс ему в качестве поздравительного подарка две тысячи иен. Хаттори тут же вернул деньги, заявив, что принимать подобные подношения ему не подобает. Мидзуно, всегда уважавший Хаттори, был глубоко тронут этим поступком и рассказал о нём своему подчинённому Накамуре Суэкити:

— Нет, я проникся к Хаттори ещё большим уважением. Редкий среди высоких флотских чинов человек — в нём есть что-то простонародное. Когда он уйдёт с флота, надо пригласить его к нам в город. А лучше — помочь ему пройти в парламент, вот кого стоит поддержать!

Накамура, знавший склонность Мидзуно к порывам, слушал это с усмешкой. О той же черте характера говорил и Хамамото Ясутами:

— Мидзуно был человеком широкой натуры, к деньгам относился с полным безразличием. Как-то и мне сказал: «Ты хорошо поработал, хотел бы пригласить тебя пообедать, да времени нет», — и запросто протянул конверт. Я заглянул — там были деньги, и немалые, примерно мой месячный оклад. Я был ошеломлён.

Рассказывали и такой случай. Некий проситель пришёл к Мидзуно одолжить денег и, показав два пальца, попросил двести иен. «Понял», — ответил тот и выписал чек. На две тысячи. Между тем годовое содержание почётного мэра по муниципальному положению составляло три тысячи шестьсот иен. Мидзуно отказался от собственного жалованья в три тысячи двести иен в год и не получал ни копейки на дорожные расходы.

Получив от Хаттори отказ принять поздравительные деньги, Мидзуно вскоре узнал, что тот переводится с повышением на должность начальника строительного управления флота в Йокосуке. На сей раз он в качестве прощального подарка специально завёл сберегательную книжку и преподнёс её вместе с именной печатью.

— Это не мои деньги. Это деньги, которые я хранил для вас, — заявил Мидзуно.

— Что ж, тогда приму на хранение, — ответил Хаттори и убрал книжку в ящик стола.

Именно эта сберегательная книжка, обнаруженная в ходе расследования дела о взяточничестве в арсенале флота, и послужила поводом для ареста Мидзуно. Само дело о взяточничестве в арсенале возникло после того, как вскрылись подношения некоего поставщика, добивавшегося заказов на поставку стального проката. Как говорили, донос в военную полицию поступил от конкурента — другого поставщика.

Мидзуно был арестован по подозрению в том, что часть двухмиллионной субсидии, полученной от флота, была передана начальнику строительного управления Хаттори в качестве благодарности. Вслед за мэром один за другим были арестованы начальники отделов и управлений городской администрации; в их числе оказался и Накамура Суэкити.

Его допрашивали о недостаче в отчётности по расширению водопровода:

— На что потратил деньги? Сколько передал Мидзуно?

Несколько суток он провёл в камере предварительного заключения управления военной полиции.

Начальником управления в то время был некий Янасэ, который, не стесняясь, похвалялся, что бросит в камеру хоть начальника полиции, если тот придётся ему не по нраву. Он заявлял, что намерен превратить городское собрание в орган «Ассоциации помощи трону» и привести его в полное послушание флоту.

— Чиновничья мелюзга в управе и городские депутаты при нынешнем-то военном положении не прониклись духом беззаветного служения! Одни рвачи. Всех их надо перетрясти как следует! — таков был его неизменный присказ.

Депутатов собрания одного за другим тащили на допросы.

Военная полиция в городах — местах дислокации флота была наделена полномочиями военно-морской судебных органов. Стоило командующему военно-морским округом отдать приказ о расследовании, и жандармы могли проводить обыски и аресты без каких-либо ограничений. По свидетельству Накамуры Суэкити, именно начальник штаба контр-адмирал Накадзима подстёгивал и поощрял произвол Янасэ.

Накамура Суэкити после войны дважды избирался заместителем мэра Курэ. В молодости он учился в Токио и работал газетным репортёром. Выйдя в 1970 году в отставку из городской администрации, он до конца жизни занимался изучением местной истории, состоял членом комиссии по охране культурного наследия Курэ и опубликовал ряд работ, в том числе «Курэ и его окрестности: исторические факты и предания».

Записки «Из-под пепелища» он начал вести на следующий год после ухода из управы и вёл их неспешно, исподволь. Два эпизода, связанные с арестом мэра Мидзуно, изложены в них с горечью и негодованием непосредственного участника событий, во всей их неприкрашенной живости. Вот что Накамура писал о тех днях:

«Создаётся впечатление, что арест был произведён ради того, чтобы заставить его уйти с поста мэра. Сначала — телефонный звонок, затем — телеграмма, наконец — заявление об отставке: так за каких-то пять дней мэр Мидзуно был тихо и бесследно устранён. Подобная беспощадная и беспрецедентная расправа — и при этом членство в Палате пэров у него отбирать не стали. Поистине необъяснимо».

Откуда взялось это ощущение — «арестовали, чтобы заставить уйти»? Оно вполне совпадало со слухами, тайно бродившими по Курэ после ареста Мидзуно. Если верить версии, что мэра убрали ради введения в городе военного управления, то из этого следовало, что Мидзуно был признан фигурой, непригодной для руководства военно-морским городом.

Напомним одно из условий, которые начальник штаба военно-морского округа контр-адмирал Накадзима выдвинул комиссии по подбору нового мэра:

«Кандидат должен быть лицом, способным активно содействовать флоту и сотрудничать с ним, проводя городскую политику, в полной мере отвечающую характеру военно-морского города».

Подлинные обстоятельства ареста Мидзуно военной полицией остаются загадкой и по сей день. Был ли внезапный арест в то историческое утро, когда Япония вступила в войну на Тихом океане, простым совпадением? Водворённый в военно-морскую тюрьму, Мидзуно отказался уйти в отставку с поста мэра. «Не уйду, пока моя невиновность не будет доказана», — заявил он. Телеграмму об отставке у него вынудили 12 декабря. А накануне через начальника штаба контр-адмирала Накадзиму была доведена «рекомендация» командования — незамедлительно назначить исполняющего обязанности мэра. Если учесть, что военная полиция в местах базирования флота действовала по уполномочию военно-морской судебных органов и по приказу командующего военно-морским округом могла проводить любые следственные действия, — за всем этим нельзя не усмотреть твёрдую волю командования. Командующим военно-морским округом Курэ на момент ареста Мидзуно был вице-адмирал Тоёда Соэму.

О характере отношений между Мидзуно и Тоёдой Соэму рассказывает директор Мемориального музея «Ирифунэяма», расположенного на месте бывшей резиденции командующего военно-морским округом, Кидо Норихито:

— Мне доводилось слышать, что когда Мидзуно Дзиндзиро арестовали, Тоёда Соэму сказал кому-то из приближённых: «Он ведь всего лишь землекоп».

Хамамото Ясутами подтверждает:

— Что бы он ни важничал званием члена Палаты пэров, он — выскочка из землекопов. Такое чувство было с другой стороны. Похоже, к нему испытывали неприязнь.

Кроме того, во флотских кругах тлело недовольство тем, что Мидзуно — член Палаты пэров и глава строительной компании «Мидзуно-гуми» — «забросил городские дела».

«Мидзуно-гуми» была строительной фирмой. Она родилась в Курэ и выросла на подрядах военно-морского округа. Основал её отец Мидзуно — предыдущий, четвёртый по счёту, Дзиндзиро. Семья Мидзуно, в которой имя «Дзиндзиро» передавалось из поколения в поколение, проживала в деревне Миябара и, помимо земледелия, занималась торговлей лекарствами.

Когда в 1886 году было принято решение об устройстве в Курэ военного порта, значительная часть усадебных и пахотных земель деревни Миябара была скуплена под нужды флота, и большинство лишившихся средств к существованию крестьян пошли работать чернорабочими на флотские стройки. Четвёртый Дзиндзиро трезво оценивал ход событий и решил заняться строительным подрядом. Было это в 1890 году. Первым крупным заказом стали земляные работы по расширению площадки первого дока арсенала флота Курэ. Поначалу он работал субподрядчиком компании «Дайниппон Добоку», но, набравшись опыта, повёл свою артель в Канто и взял подряд на устройство водоудерживающих сооружений «Судостроительной компании Йокогамы». Примерно тогда же артель получила название «Мидзуно-гуми»; четвёртому Дзиндзиро было тридцать четыре года. В 1902 году фирма была допущена к закрытым торгам на строительство стапелей арсенала флота Сасэбо. Были и угрозы со стороны конкурентов, однако начальник строительного отделения арсенала Сасэбо покровительствовал ему, и «Мидзуно-гуми» получила заказ. В 1903 году, предвидя надвигавшуюся русско-японскую войну, флот поручил ему строительство военно-морской базы на острове Цусима. Во главе бригад рабочих и мастеровых он возводил укрепления и казармы и возвёл их в кратчайший срок. Именно тогда, в мае 1905 года, он стал свидетелем появления русской 2-й Тихоокеанской эскадры. Впоследствии он узнал, что построенные им укрепления сыграли свою роль в Цусимском сражении.

В период Мэйдзи деятельность «Мидзуно-гуми» была сосредоточена главным образом на портовых работах в Курэ и Сасэбо, причём две трети заказов поступали от флота. Иными словами, «Мидзуно-гуми» шла нога в ногу с Императорским флотом и выросла под его покровительством.

Четвёртый Дзиндзиро скончался в декабре 1928 года в возрасте семидесяти одного года. Последним его делом стали ирригационные работы в Каннон-тё города Хиросимы, начатые в августе того же года; он работал бок о бок с чернорабочими на площадке и там же слёг.

Пятый Дзиндзиро, носивший детское имя Кёдзо, родился в 1881 году. В юности учился в Токио, но в студенческие годы достиг призывного возраста и был зачислен в 1-й гвардейский пехотный полк. Во время русско-японской войны 1904 года он участвовал в боях и был ранен в сражении при переправе через реку Ялу — получил сквозное пулевое ранение правого бедра и был эвакуирован в метрополию. После увольнения из армии, с 1906 года, он оставил учёбу и стал правой рукой отца. В 1920 году, унаследовав депутатское место отца, долгие годы заседавшего в городском собрании, он прошёл без конкурентов и тем самым вступил на политическое поприще.

У пятого Мидзуно Дзиндзиро была любимая история из отцовской жизни, которую он неизменно рассказывал с большим чувством. Это произошло в 1895 году, когда четвёртый Дзиндзиро получил подряд на водоудерживающие работы на втором доке в Йокогаме. Среди мальчишек-кухонных подручных был одиннадцатилетний паренёк по прозвищу «Синко» — «Новенький». Четвёртый Дзиндзиро приметил мальчика и, видимо, захотел дать ему образование: когда работа была закончена, он предложил забрать «Синко» с собой в Курэ. Полагая, что тот обрадуется, он был удивлён отказом: мальчик сказал, что Йокогама — его родной город и он не хочет его покидать. Прощаясь, четвёртый Дзиндзиро сказал ему:

— Из тебя непременно выйдет большой человек. Когда это случится — приходи ко мне.

Мальчик ответил:

— Если не стану большим человеком — не приду. А если и встречу вас — убегу.

Мальчик не понимал, почему старший мастер пророчит ему величие, но слова эти запали ему в душу. Впоследствии «Синко» стал известным писателем Хасэгавой Сином. Вспоминая сурового подрядчика, ходившего по стройке неизменно в кимоно и угловатом поясе, он писал:

«Мидзуно был замечательный человек. Он очень меня привечал. Он преуспел в делах — в поезде у него вытащили из кармана тридцать тысяч иен, вот какого достиг положения. Теперь он член Палаты пэров и мэр Курэ. А я ничего не достиг. За пятнадцать лет рядовым репортёром в газете "Мияко симбун" мне и показаться ему на глаза совестно».

Хасэгава Син по ошибке объединил в одном лице четвёртого и пятого Дзиндзиро: он не знал, что четвёртый скончался в 1928 году и имя унаследовал его сын.

Карманная кража в поезде на сумму тридцать тысяч иен произошла в 1908 году — четвёртый Дзиндзиро возвращался в Курэ после завершения работ по строительству гавани Уно в префектуре Окаяма. Он тотчас обратился в полицию, но там его отшили: «Подрядчик какой-то — не лезь со своими заявлениями!» Возмущённый, он по говору воров определил, что те родом из района Хансин, и обратился в полицейское управление Кобэ. Одновременно он разослал по всей стране нескольких своих людей и нанял частного сыщика.

Через несколько лет удалось установить, что один из двух карманников скрылся в Сидзуоке, другой бежал в Маньчжурию; обоих задержали при содействии полиции Кобэ. На всю эту историю, говорят, четвёртый Дзиндзиро истратил на тогдашние деньги двадцать тысяч иен. Когда его впоследствии спрашивали о причинах столь неистового — не то упрямства, не то азарта, — он отвечал сыну со смехом:

— А всё потому, что полицейские чины посмели мною побрезговать — подрядчик, мол, и есть подрядчик.

Пятый Дзиндзиро рассказывал эту историю с нескрываемым почтением к отцу.

В словах Мидзуно — «пост в Палате пэров оставлю, а мэром не уйду» — и в его послевоенном возвращении на мэрскую должность чувствуется та же порода, та же отцовская кровь.

Когда в апреле 1937 года Мидзуно стал мэром, один из местных старейшин предостерёг его:

— Твой скверный недостаток в том, что ты вспыхиваешь, как газировка («рамунэ»). Став мэром, будь поосторожнее.

А поводом к тому, что Мидзуно при вступлении в должность мэра дал зарок бросить пить, послужил случай на торжественном банкете: некий депутат собрания принял жену его младшего брата за официантку или барменшу. Во вступительной речи новый мэр заявил:

— Я человек не бесчувственный — во мне кипит кровь и легко наворачиваются слёзы. Но если кто-либо нанесёт ущерб благу горожан, я приму самые решительные меры в рамках закона. Со вчерашнего дня, с момента принятия должности мэра, я отказался от самого любимого своего удовольствия — спиртного. Я не требую того же от вас, однако категорически настаиваю: никакого пьянства в рабочее время.

Само по себе удивительно, что в городской управе тех лет и впрямь выпивали на службе, но и речь мэра звучала не столько как программное заявление, сколько как окрик десятника на стройке. Мидзуно любил также говорить:

— Я люблю выпить, но терпеть не могу людей, которые не умеют с этим справиться.

На посту мэра Мидзуно прозвали то «горячим мэром», то «местным Гитлером». Гитлер стал фюрером в 1934 году; годом ранее, в октябре 1933-го, Германия вышла из Лиги Наций. Япония, углублявшая агрессию на континенте — Маньчжурский инцидент, провозглашение Маньчжоу-Го, — вышла из Лиги Наций в 1933 году. Антикоминтерновский пакт с Германией был заключён осенью 1936 года. В июле 1937-го началась война в Китае. С этого момента Япония вступила в полосу затяжной войны, неуклонно двигаясь к катастрофе поражения.

«Местным Гитлером» Мидзуно обозвали с мест на заседании собрания летом 1938 года, когда он издал «приказ о стрижке служащих». Мэр тогда выступил с наставлением:

— Покончить с глупой модой на длинные волосы! Вернуться к исконным японским обычаям! Пожилых не принуждаю.

Молодые служащие встретили приказ в штыки. Наголо постриглись по одному-двое в каждом отделе, а за глаза говорили: «На Новый год, чтобы подольститься к мэру, побреешься наголо — и повышение в кармане». Распоряжение Мидзуно было одним из первых проявлений подстраивания под дух времени; впоследствии мода на бритые головы перекинулась на арсенал, банки и частные компании. Однако «местный Гитлер» первым в стране распорядился выплачивать жалованье призванным на военную службу городским служащим не в пределах установленного прежде одного года, а за весь период нахождения на действительной службе, — и тогда его хвалили как «отличного мэра». На следующий год после начала войны в Китае число мобилизованных в Курэ не уменьшилось. В 1938 году призвано и отправлено на действительную службу было свыше четырёх тысяч человек — один из каждых десяти домов.

Любимым присловьем Мидзуно было «дух подрядчиков эпохи Мэйдзи». Он тяготел к патриархальным отношениям «хозяин — работник» и унаследовал от отца старинный нрав тех времён, когда основой дела были землекопы с мотыгами. Вполне вероятно, что Тоёда Соэму именно так и смотрел на Мидзуно — как на «выскочку из землекопов». Мидзуно же, надо полагать, и сам догадывался, какое впечатление производит на флотское начальство.

— Существует версия, что за арестом Мидзуно стоял бывший командующий военно-морским округом Курэ Симада Сигэтаро. Об этом уже много лет спустя после войны рассказывал заместитель мэра Накагава, находившийся тогда при Мидзуно, — обмолвился директор Мемориального музея «Ирифунэяма» Кидо Норихито.

Симада Сигэтаро в момент вступления Японии в войну на Тихом океане занимал пост министра флота. За то, что в качестве министра флота в кабинете Тодзё он санкционировал войну с Америкой и Англией, Симаду за глаза называли «адъютантом Тодзё». Его однокашником по военно-морской академии был Ямамото Исороку, который, по имеющимся свидетельствам, относился к нему с нескрываемой антипатией:

— Вот уж кто воплощение поговорки «сладкие речи и угодливое лицо».

Когда некий капитан 2 ранга Фудзита Мотонари, получив назначение адъютантом командующего военно-морским округом Курэ, явился с супругой на представление, Ямамото сказал ему:

— В военно-морском округе Курэ несладко.

Имел ли он в виду лично Симаду или военно-морской округ как таковой — доподлинно неизвестно.

Симада Сигэтаро командовал военно-морским округом Курэ с декабря 1938-го по апрель 1940 года — два года и пять месяцев. Поскольку Курэ являлся базой ВМФ, мэр Мидзуно и командующий округом неизбежно контактировали многократно. В том, что после ареста Мидзуно заместитель министра флота, действуя по поручению военно-морского округа Курэ, обратился к заместителю министра внутренних дел Юдзаве в кабинете Тодзио и таким образом был определён новый мэр, — во всём этом трудно не усмотреть тень Симады Сигэтаро. Тем более что командующим военно-морским округом на тот момент был Тоёда Соэму, который и без того недолюбливал Мидзуно — «член Палаты пэров, а по сути — выскочка из землекопов». Можно предположить, что расчёты Симады и Тоёды в отношении Мидзуно так или иначе негласно совпали.

Между тем Мидзуно ещё с 1932–1933 годов был убеждённым сторонником воздушной мощи в национальной обороне.

Морской генеральный штаб обратился к министру с предложением начать проектирование новых линейных кораблей для Третьей программы пополнения флота в октябре 1934 года. В те времена, когда японский флот в подавляющем большинстве был привержен доктрине линейных кораблей с крупнокалиберной артиллерией, одним из первых заявил:

— Непотопляемых кораблей не существует. Будущее морского боя — за ударной мощью авиации, —

Ямамото Исороку.

Мидзуно, встречаясь с Ямамото в стенах парламента, подзадоривал его:

— Флоту следует куда решительнее наращивать авиацию!

— Мидзуно-сан, вы, конечно, правы, но для этого необходимо содействие армии, — отвечал Ямамото.

Тогда Мидзуно предлагал:

— Если не хватает денег на самолёты — устройте всенародную лотерею и соберите средства! И ещё — нужно расширять набор юношей-добровольцев в лётные школы и растить кадры.

Поскольку при каждой встрече Мидзуно неизменно заводил речь о «лотерее», Ямамото в конце концов стал подшучивать:

— А, вот и наш «Патриотический лотерейщик»!

Идеи Мидзуно о противовоздушной обороне простирались до планов создания гражданской авиационной инфраструктуры и подготовки гражданских пилотов. В 1937 году он учредил «Общество содействия авиации» и возглавил его. Кроме того, Мидзуно на собственные средства передал флоту истребитель.

То, что Мидзуно настойчиво выступал с авиационными инициативами и в Палате пэров и подвергался за это насмешкам, зафиксировано в протоколах. В записи выступления Мидзуно в Палате пэров за 1939 год значится:

«И на сей раз произнёс речь об авиации; предложение о патриотической лотерее, в отличие от прежних времён, когда его отметали словами "мы об этом не думали", на сей раз удостоилось ответов министров Араки, Итагаки, Сионо и Кидо».

Когда Мидзуно скончался в августе 1958 года, прикованный к постели Хасэгава Син прислал прощальное слово, в котором, в частности, упомянул о страстном увлечении Мидзуно авиацией:

«Даже если назвать лишь одно — то, что вы, не щадя себя, отдали делу развития японской авиации на исходе великой войны, — и этого достаточно, чтобы ощутить, сколь глубокий след вы, японец, оставили в истории».

Хасэгава Син побывал в Курэ в апреле 1939 года — поклониться могиле четвёртого Мидзуно Дзиндзиро. Вполне возможно, что при этой встрече Мидзуно рассказывал ему и о своих идеях в области авиационной обороны.

Мидзуно начал всё более склоняться от предпринимательства к политике примерно с 1937 года, когда занял пост мэра. «Мидзуно-гуми» при пятом Дзиндзиро держалась главным образом на его младшем брате Мидзуно Тадакадзу, который был основной опорой фирмы, однако в 1940 году он скончался, не дожив до шестидесяти лет. Мидзуно обратился к другому своему ближайшему помощнику — зятю Мидзуно Рэйдзо (женившемуся на старшей дочери четвёртого Дзиндзиро):

— В нынешнее чрезвычайное время я и мэр Курэ, и считаю нужным больше сил отдавать политике. Не мог бы ты взять «Мидзуно-гуми» на себя?

По имеющимся сведениям, Мидзуно поддерживал близкие связи с лидерами национально-освободительных движений Юго-Восточной Азии и Индии — Чандрой Босом, Сукарно и другими.

Политическая активность Мидзуно усилилась с конца эпохи Тайсё, когда он унаследовал дело отца, и он постепенно стал одним из самых влиятельных людей в Курэ. Специфика Курэ как военно-морского города в сочетании со строительным бизнесом естественным образом обострила его интерес к вопросам обороны. Учитывая, что за спиной стояло командование военно-морского округа, высказываться следовало бы с осторожностью, однако Мидзуно был начисто лишён подобной осмотрительности. Нет сомнения, что тогдашнего командующего Курэским военно-морским округом Симаду Сигэтаро подобное поведение Мидзуно раздражало.

Если обратиться к реестру заказов, выполненных «Мидзуно-гуми» для Курэского военно-морского строительного управления в 1937–1940 годах, в нём значатся: «Проходка тоннеля Акидзуки», «Планировка территории и удлинение подъездных путей порохового склада в Хатихоммацу», «Строительство новых цехов арсенала в Хикари и прочие работы», «Строительство общежития для рабочих в Нагасато» и другие объекты. Общая сумма, выплаченная «Мидзуно-гуми» строительным управлением, составила 13 450 000 иен. С точки зрения Симады Сигэтаро, «Мидзуно-гуми» оставалась прежде всего «строительной конторой, живущей за счёт флота». Мидзуно же, получавший к тому времени всё больше заказов не только от флота, но и от государственных учреждений и частных компаний, сознавал себя главой фирмы с уставным капиталом в тридцать миллионов иен и держался соответственно. Нельзя исключать, что именно резкий, напористый характер Мидзуно и задевал командующего Симаду.

Бюджет на строительство суперлинкоров «Ямато» и «Мусаси» был проведён через Имперский парламент за четыре месяца до того, как Мидзуно занял кресло мэра, — в декабре 1936 года. Стоимость постройки одного корабля составляла 117 590 000 иен, однако в смету заложили лишь восемьдесят процентов этой суммы — 98 000 000, а водоизмещение указали заведомо заниженным — 35 000 тонн. Это было сделано для того, чтобы скрыть истинный масштаб строительства.

В Императорском флоте существовало шесть степеней секретности: «для служебного пользования», «секретно», «совершенно секретно», «совершенно секретно для вооружённых сил», «военная тайна» и высшая — «государственная тайна». «Ямато» и «Мусаси» были отнесены к пятой ступени — «военная тайна». Поскольку до тех пор документов, заслуживающих грифа «государственная тайна», в практике не встречалось, «военная тайна» фактически означала высшую степень секретности. В связи с этим при проведении сметы через парламент были приняты чрезвычайные меры предосторожности. Составители бюджета из Министерства финансов и депутаты, рассматривавшие его, не должны были заподозрить истину; для этого в смету были включены фиктивные статьи на постройку трёх эсминцев и одной подводной лодки. Одним из руководителей, разработавших этот бюджетный камуфляж, был тогдашний начальник бюро по военным делам Тоёда Соэму.
Фигурирующий в тексте список японских уровней секретности, специфичный для флота:
部内秘 (бунайхи) — для служебного пользования;
秘 (хи) — секретно;
極秘 (гокухи) — совершенно секретно;
軍極秘 (гун-гокухи) — совершенно секретно для вооружённых сил;
軍機 (гунки) — военная тайна;
国家機密 (кокка кимицу) — государственная тайна.

Мидзуно занимал пост мэра Курэ с апреля 1937-го по декабрь 1941 года. В «Обзоре положения города Курэ» датой отставки значится 13 декабря; таким образом, строго говоря, последним днём его пребывания на посту мэра было 12 декабря 1941 года.

Окончательный вариант базового проекта «Ямато» под шифром А-140F5 был утверждён в марте 1937 года. 4 ноября того же года в строительном доке Курэского военно-морского арсенала был установлен первый элемент киля — состоялась закладка корабля. 8 августа 1940 года линкор был спущен на воду; после перевода к достроечной стенке для завершения достроечных работ корабль был окончательно принят 28 ноября 1941 года. Сдаточные испытания главного калибра «Ямато» были тайно проведены в районе Токуямы, и корабль вернулся в Курэ 8 декабря 1941 года — в день начала войны на Тихом океане.

Период пребывания Мидзуно Дзиндзиро на посту мэра и период от утверждения окончательного проекта до рождения «Ямато» совпадают с поразительной точностью.

Отредактированно WindWarrior (19.02.2026 22:39:13)

Сибирский Стрелок написал:

#1666810
Описание быта японцев в крупном городе накануне и во время войны. Совершенно неизвестная тема, т.к. ничего переведённого из японской художественной литературы по данной теме, на русском языке неизвестно. Возможно, ошибаюсь.

Есть своего рода взаимодополняющая книгу Дзюн Хэмми манга Фумиё Коно «В этом уголке мира»/Kono Sekai no Katasumi ni. Про Курэ перед войной, во время войны и сразу после с точки зрения молодой домохозяйки. Описанная там история семей Урано и Ходзё вымышленная, но происходящие вокруг них события - реальны. Манга качественно экранизирована в виде анимационного фильма студией MAPPA (режиссёр и автор сценария - Сунао Катабути, исходная версия вышла в 2016 году, расширенная - в 2019 году). К обоим версиям фильма есть русские субтитры (хорошие), исходная манга тоже переведена (не очень).
«В этом уголке мира» в некотором роде страшнее «Могилы светлячков», «Босоногого Гэна», «Стеклянного кролика», «Дневника Каёко» и других произведений, показывающих бомбардировки весны-лета 1945 года с точки зрения переживших это детьми. Поскольку описывает планомерную работу американской авиации по уничтожению города — и действия гражданской обороны, пытавшейся этому мешать и занимающейся ликвидацией последствий.

4
После спуска на воду «Ямато» ждал заключительный этап — достроечные работы. Когда его отбуксировали в достроечный док, начались важнейшие работы: установка бортовой брони и надстроек, монтаж вооружения (начиная с главного калибра) и финальная внутренняя отделка.
Сдача «Ямато» планировалась на 15 июня 1942 года, но Министерство флота трижды требовало ускорить работы.
«Завершить строительство к концу 1941 года».
Третье требование об ускорении было передано в ультимативной форме примерно в сезон дождей того года.
За два месяца до этого в Вашингтоне начались японо-американские переговоры между послом Номурой Китисабуро и госсекретарем США Корделлом Халлом, но они шли тяжело. Позиция США в отношении Японии была крайне жёсткой. После ввода японских войск в южную часть Французского Индокитая, США приняли меры экономического давления, запретив экспорт в Японию всех товаров, кроме хлопка и продовольствия. Среди запрещенных товаров была нефть, запасы которой у Японии были ограничены, что стало словно ножом у горла. Внутри флота постепенно росло число сторонников начала войны, в том числе с целью захвата природных ресурсов во Французском Индокитае и других регионах.
В начале апреля на третьем этаже большого помещения достроечного цеха арсенала появилась странная вывеска: «Офис капитана 1-го ранга Миядзато» (другое название — «Офис корабля „Мару-Эй“ округа Курэ»). В этой комнате под руководством председателя достроечной комиссии капитана 1-го ранга Миядзато Сютоку тайно велась работа, связанная с достройкой «Ямато».
«Ямато» был приписан к военно-морскому округу Курэ. Экипаж для почти готового корабля комплектовался в основном из старшин и матросов берегового экипажа округа Курэ. Отбором занимался отдел кадров округа. Сначала отдел кадров отобрал по несколько старшин и матросов каждой специальности — общекорабельной, электромеханической и интендантской — в качестве первых членов формируемого экипажа.
Среди тех, кто был выбран в эту первую группу и прожил с «Ямато» более трех лет, были Хосода Кюити (центральный артиллерийский пост), Микаса Ицуо (противоминная артиллерия), интендант Маруно Сёхати, зенитчик Утида Мицугу и другие.
По воспоминаниям Микасы Ицуо и других, в то время в формируемом экипаже было менее 40–50 человек, но с апреля по сентябрь их число ежемесячно росло. Микаса, Хосода, Маруно и Утида прослужили на корабле вплоть до последнего похода к Окинаве в апреле 1945 года и выжили. Поскольку списки личного состава того периода не сохранились, точно неизвестно, кто был переведён, а кто погиб. Поэтому, когда говорят об экипаже «Ямато», имеют в виду всех, кто служил на нем с начала комплектования формируемого экипажа в апреле до операции «Тэн-го» (последний поход к Окинаве) в апреле 1945 года. Обычно же под «выжившими с „Ямато“» подразумевают тех, кто уцелел в операции «Тэн-го». Около 50% членов «Общества Ямато», штаб-квартира которого находится в Осаке, составляют участники той операции, остальные — служившие на корабле в разное время или родственники погибших. По состоянию на 1983 год, в «Обществе Ямато» состояло 865 человек. Хосода Кюити, зачисленный в формируемый экипаж в апреле, рассказывал, что тогда корабль не называли даже «Корабль №1», а учили называть просто «Корабль». Название «Ямато» им сообщили только 16 декабря 1941 года, в день церемонии сдачи корабля.
Одним из тех, кто занимался оформлением удостоверений личности для старшин и матросов формируемого экипажа, был матрос-интендант Судзуки Киёси.
Судзуки Киёси тогда служил в Шанхайском специальном отряде морской пехоты. Неожиданно получив приказ о назначении «в распоряжение округа Курэ», он прибыл на вокзал Курэ. Чтобы уточнить место назначения, он позвонил в отдел кадров округа с городского телефона-автомата.
«Используйте служебный телефон на территории штаба!» — неожиданно резко ответили ему.
Солдат из отдела кадров отвел Судзуки в тот самый «Офис капитана 1-го ранга Миядзато». Только там ему впервые сообщили, что он зачислен в формируемый экипаж, и строго-настрого предупредили о необходимости соблюдать режим секретности.
Старшина 2-й статьи Микаса Ицуо с крейсера «Аоба» прибыл в Курэ из залива Сибуси в Кагосиме для назначения на «Ямато» 5 апреля. Пройдя тщательную проверку, он лишь через неделю смог попасть на корабль вместе с рабочими, надев на грудь значок с фотографией.
Когда Микаса впервые взглянул на «Ямато» с пирса в заливе Кэйсэн-хори, он был подавлен его громадностью: «Неужели это корабль?». Ему показалось, что перед ним встала гора Урумэдзима.
Орудия главного калибра еще не были установлены, шли работы в носовой надстройке. Обширная палуба зияла бесчисленными дырами, повсюду валялись инструменты. Особенно бросался в глаза цилиндр диаметром 12 метров. Зрелище, как краны с глухим ревом собирают железные конструкции одну за другой, было грандиозным. Высота сооружения достигала 26 метров.
«Так вот она какая, надстройка», — ахнул он. Позже внутри центрального ствола установят лифт на четверых, но пока рабочие, задыхаясь, карабкались по лестницам, уходящим в небо.
Микаса и другие члены экипажа знакомились с макетом боевого мостика и выступали в роли «подопытных кроликов» для отработки размещения экипажа.
Существует самая старая фотография «Ямато», сделанная в конце периода достройки. На снимке, датированном 20 сентября 1941 года, «Ямато» пришвартован у плавучего пирса арсенала. Это редкое фото: слева от носа видна маскировочная ферма с сетями, а справа — ремонтируемый авианосец «Хосё».
На палубе видны временные бараки рабочих и фигура человека со спины, похожего на дежурного старшину.
«Глядя на это фото, я иногда думаю: не я ли это?» — говорит Микаса Ицуо, глядя на большой календарь с фотографией, висящий в углу его крошечного магазинчика площадью пару цубо. Сейчас он держит фотосалон возле перекрёстка Хаттёбори в Хиросиме. Фотография периода достройки украсила календарь «Общества линкора Ямато» на 1982 год.
Магазинчик Микасы стал местом встреч бывших членов экипажа «Ямато» и родственников погибших, живущих в Хиросиме. Он был одним из тех, кто вместе с Исидой Цунэо и Ясуги Ясуо добивался экспедиции по поиску места гибели «Ямато», которая состоялась лишь спустя 30 с лишним лет после войны.
«Я не считаю себя „выжившим“. Я — тот, кто не смог умереть. Тяжело, когда родственники спрашивают: почему только ты вернулся живым?» — говорит он сбивчиво.
Микаса Ицуо родился в 7-м году Тайсё в деревне Иимуро уезда Аса префектуры Хиросима (ныне район Асакита города Хиросима). Это была глухая деревушка, зажатая между горами, и он был четвертым из шести детей.
Он пошел добровольцем на флот в 16 лет. В 1935 году в деревнях царила депрессия, и многие младшие сыновья фермеров, которым было нечего есть, шли во флот. В то время выходцы из Хиросимы занимали второе место по числу добровольцев после префектуры Ямагути.
«Мы были крестьянами. Отец говорил: „Не спеши, тебя и так призовут“, но я был полон решимости: на флоте, если стараться, можно выбиться в люди. Я хотел скорее перестать быть обузой для родителей и найти свой путь. Мать ничего не сказала».
Выйдя из учебного отряда матросом 3-го класса, он впервые попал на крейсер «Кинугаса». В тот год умер отец. Это был год инцидента 26 февраля.
Командир «Кинугасы» отправил в родительский дом матроса телеграмму:
«ОТ ВСЕГО СЕРДЦА СОБОЛЕЗНУЮ ВАШЕЙ УТРАТЕ».
Мать поставила её перед буддистским алтарем и берегла как семейную реликвию.
Позже он окончил высшие курсы (углублённая подготовка) артиллерийской школы в Йокосуке. Служил на «Кумано», «Исэ», «Аобе», и когда попал в формируемый экипаж «Ямато», ему было 22 года. Пройдя путь от матроса 2-го класса до старшины 2-й статьи, он получил это звание на шестой год службы. Это было достойное продвижение.
Ежедневно бывая на корабле, Микаса поражался тому, что этот новый линкор по своим характеристикам и оборудованию намного превосходит все прежние стандарты.

Основные характеристики «Ямато», спроектированного в ожидании истечения срока Вашингтонского договора, были таковы:
Длина: 263 метра
Максимальная ширина: 38,9 метра
Водоизмещение: стандартное 69 100 тонн, полное 72 809 тонн
Скорость: 27,4 узла (150 000 л.с.)
Запас топлива: 6000 тонн (расчетная дальность 7200 миль на 16 узлах. На испытаниях показал 11 500 миль).
Главное вооружение:
Главный калибр: три 46-см трёхорудийные башни  (всего 9 орудий)
Противоминный калибр: четыре 15,5-см трёхорудийные башни (всего 12 орудий)
Зенитная артиллерия: шесть 12,7-см спаренных установок  (12 орудий)
МЗА: 24 ствола 25 мм, 8 стволов 13 мм и др.
Катапульты (поворотные): 2 шт.
Радары: 5 комплектов
Гидрофоны: 1 комплект
Сонары: 1 комплект
Самолеты: 6 гидросамолётов.

Длина корабля была примерно равна длине Токийского вокзала, но по сравнению с водоизмещением корпус был очень коротким, поэтому внешне он не казался таким уж огромным. Уместить такую мощь в компактные размеры — в этом и заключалось мастерство инженеров. Необычайно большая ширина по сравнению с длиной была необходима для остойчивости при стрельбе из гигантских орудий и для защиты. Для уклонения от торпед короткий корпус лучше, но это снижает скорость. Поэтому был придуман бульбообразный нос, снижающий волновое сопротивление и повышающий скорость. Это позволило снизить сопротивление корпуса на полном ходу примерно на 8%.
Самая верхняя палуба (最上甲板, сайдзё кампан) поднималась у носа, опускалась ниже всего в районе первой башни ГК, а в средней части снова повышалась и шла горизонтально. Бортовая линия имела волнообразную форму, прозванную «склоном Ямато».
Позже экипажи других кораблей называли «Ямато» — «Отель Ямато», завидуя множеству современных удобств, невиданных ранее на военных кораблях..
На корабле была 491 линия прямой телефонной связи, 461 переговорная труба, а также обычная телефонная сеть через коммутатор.
Условия обитания экипажа были значительно улучшены: в гамаках спали только новобранцы, остальные — на койках. Площадь на одного человека составляла 3,2 кв. метра, что в три раза больше, чем на эсминцах. Была установлена система кондиционирования воздуха (термотанки).
Легенда о непотопляемости «Ямато» родилась в том числе благодаря конструкции с акцентом на «цитадель» (концентрированную защиту).
Для линкора, как основы флота, защита критически важна. Чтобы противостоять снарядам, бомбам и торпедам, жизненно важные части окружили толстой бронёй. Это называлось броневой защитой (или, в японской терминологии, «прямой защитой»). А систему мер по локализации затоплений называли конструктивной подводной защитой (или «косвенной защитой»).
В «Ямато» были использованы новейшие технологии обоих типов.
Цитадель — это сердце корабля: погреба боезапаса, котельные, машинные отделения, генераторные, отсеки гидравлики, центральные посты, часть радиорубки, пост управления борьбой за живучесть. Эту зону закрыли в броневой ящик: сверху 20 см, с бортов 41 см, с траверзов 30 см.
Расчёт делался на то, что броню не пробьют 46-см снаряды (как у самого «Ямато») с дистанции от 20 до 30 тысяч метров. Для защиты от торпед днище под погребами боезапаса дополнительно усилили бронёй толщиной 5–8 см.
«Ямато» был, по сути, бронированным ковчегом. Как видно, тут поясняется название главы.
Однако при атаке с воздуха бомбы могли попасть внутрь через трубы или вентиляционные шахты. Против этого придумали «сотовую броню» — броневые листы с множеством мелких отверстий, напоминающих пчелиные соты. Это предотвращало проникновение бомб и при этом снижало вес конструкции, что стало революционным решением.
По поводу этой «сотовой брони» есть история о разговоре Ямамото Исороку с ответственным за проектирование «Ямато» и «Мусаси» контр-адмиралом Фукудой Кэйдзи.
Однажды Ямамото зашел в кабинет Фукуды, положил руку ему на плечо и сказал:
«Извини, что лью воду на твой энтузиазм. Вы, ребята, стараетесь изо всех сил, но скоро останетесь без работы. Отныне для флота главное — авиация, а большие пушки и корабли станут не нужны».
Фукуда ответил:
«Нет, этого не будет. Мы построим корабль, который если не абсолютно, то крайне трудно потопить. Мы проектируем его с учётом всех возможностей».
И он объяснил принцип «сотовой брони».
«Хм, но всё же...» — Ямамото недовольно замолчал.
«Сейчас я думаю: может быть, он предвидел конец „Ямато“, который с голыми руками бросился на мечи?» — писал позже Фукуда об этом эпизоде.
Ямамото Исороку был последовательным противником строительства «Ямато» и «Мусаси», утверждая, что эти средства лучше пустить на авиацию, но не смог переубедить сторонников «больших пушек» в руководстве флота. Японский флот, начавший войну с воздушного удара по Перл-Харбору, сам доказал превосходство самолета над линкором.
Тем не менее, «Ямато» был спроектирован как линкор с невиданными в истории масштабами и возможностями.
Считалось, что суть флота — в генеральном сражении линейных сил, как при Того Хэйхатиро. Ямамото, зная, что война перешла от гигантомании к авиации, тем не менее, будучи командующим Объёдиненным флотом, держал флаг на этом беспрецедентном непотопляемом линкоре и почти насильно продвигал план захвата Мидуэя. Это была операция по выманиванию Тихоокеанского флота США, но в ней проглядывала тайная решимость Ямамото навязать генеральное сражение.
Стоимость постройки «Ямато» по бюджету Технического департамента от марта 1937 года составляла около 137 миллионов иен. В пересчете на современные цены это более 150 миллиардов иен. 625 млн долларов США по курсу середины 1983 года 1 к 240.
«Ямато», спроектированный как точный ответ на запросы стратегов того времени, стал демонстрацией высочайшего уровня японской промышленности, настоящей стальной крепостью на воде.
Ито Масанори, автор книг «Слава Объединённого флота» и «Конец Объединённого флота», о котором Коидзуми Синдзо сказал: «Несравненный морской репортёр, для которого и первой любовью, и последней возлюбленной был Императорский флот», написал поистине золотые слова:
«Амбиции и технологии судостроения, породившие „Ямато“, страшнее самого корабля».
Конечно, линкоры строят для войны, но в «амбициях и технологиях, породивших „Ямато“», вопреки тенденции к упадку гигантомании и стратегической логике, чувствовалась иная энергия.
Это был символ заветной мечты Японии, страны, недавно ставшей современной державой, не уступать ни пяди западным державам.
Этот гигантский корабль, рожденный в строжайшей тайне, породил «миф о непотопляемом линкоре» не только среди экипажа, но и среди многих других.
«Ямато был прекрасным кораблем. Спустя почти 40 лет я не жалею, что пожертвовал ему свою молодость», — говорит один из выживших, бывший студент-мобилизованный Ватанабэ Мицуо.
Если «Ямато», символ Японской империи, должен был утонуть, то только вместе с самой Японией. «Ямато» был обязан быть непотопляемым. Как только достроечные работы вошли в финальную стадию, был утвержден список экипажа. Корабль наполнился офицерами, старшинами и матросами. С сентября по октябрь численность экипажа выросла до 1500–1600 человек.
В то время, помимо уже упомянутых Хосоды, Микасы, Маруно и Утиды, на борт прибыли Мурата Мотоки, Иэда Масароку, Умэмура Киёмацу, Сакамото Итиро, Нисибэ Отоадзи, Бандо Садамаса, Гото Тораёси, Цукамото Такао, Такахаси Хирому, Сугитани Сикао и другие.
Они были членами экипажа ещё до сдачи корабля и выжили в последнем походе к Окинаве 7 апреля 1945 года. Все они были специальными офицерами (до 1 ноября 1942 года звание называлось «офицер специальной службы») или старшинами и матросами.
«Офицеры переводятся через год-два, а мы, старшины и матросы Курэ, ходим только на приписанных к Курэ кораблях, поэтому часто попадаем на один и тот же корабль. Офицеры — это временные жильцы, а рядовой состав считает себя семьёй корабля», — говорит Иэда Масароку, офицер специальной службы, выслужившийся из матросов, чьи убеждения выкованы в боях.
Штатная численность экипажа «Ямато» составляла около 2300 человек (в последнем походе на Окинаву — 3332). Из них около 150 были мичманами и выше, остальные 2150 — старшины и матросы. Около 90% экипажа составлял рядовой состав. Говорят, что корабль — это люди. «Ямато» держался на плечах старшин и матросов — «семьи корабля», как называл их Иэда.
«Ямато» был полон секретов, но главным секретом был 46-см бронебойный снаряд. Считалось, что он пробьет броню любой толщины существующих линкоров и одного попадания хватит, чтобы потопить врага. Максимальная дальность стрельбы 42 000 метров — это как расстояние от Токио до Офуны. Главный визирщик и горизонтальный визирщик в мозге артиллерии, главном командно-дальномерном посту, должны были обладать исключительным мастерством. Главным визирщиком был выбран Мурата Мотоки, а его напарником, горизонтальным визирщиком, — Иэда Масароку. Иэда всецело доверял Мурате, который был родом из префектуры Ямагути и старше его на 5 лет.
Иэда Масароку, родившийся в рыбацкой деревне на мысе полуострова Тита в Аити, любил корабли и пошёл на флот добровольцем в конце эпохи Тайсё, услышав, что там можно получить диплом штурмана. Блестяще закончив специальные курсы артиллерийской школы, он остался там инструктором. Его наставником был Мурата Мотоки. Иэда служил на многих кораблях: дважды на «Исэ» и «Фусо», а также на «Абукуме», «Асаме», «Микуме». Пройдя службу на кораблях округа Курэ, он попал на «Ямато» в 27 лет в звании мичмана.
Прибыв на борт 20 сентября, Иэда старался узнать всё о возможностях корабля. Он залезал в каждый угол, слушал объяснения рабочих и тщательно записывал всё в блокнот. К моменту сдачи корабля он досконально изучил его устройство и механизмы, вплоть до своего рабочего места — визира центральной наводки. Знание рождало еще большую привязанность к кораблю.
С сентября прибывающие матросы слушали инструктажи командиров об устройстве корабля и осваивали свои боевые посты.
Старшина Сато Симэкити из ремонтно-строительной службы  вместе с рабочими лазил в противоторпедные були, прикрепленные снаружи к броневому поясу цитадели, проверяя их на герметичность. Освещая переносной лампой один темный отсек за другим, он чувствовал себя так, словно исследует темные коридоры внутри человеческого тела. Тусклый блеск труб казался кровеносными сосудами, вызывая страх и трепет. Проверяя були, Сато ощутил, что находится внутри неуязвимого тела совершенного корабля, и проникся к нему почти религиозной верой.
Среди рядового состава эксплуатационной службы был матрос 2-го класса Такахаси Хирому. Каждый день по команде «Приступить к приборке» он протирал иллюминаторы и ухаживал за уплотнителями люков. Эти несколько месяцев стали самыми спокойными в его флотской жизни.
Такахаси Хирому был призван в 1940 году. Его отец держал мелкую лавку в Хиросиме, но пил и буянил. Жизнь семьи, где он был старшим из шести детей, была нелегкой, и после начальной школы он уехал в Осаку учеником. Отец когда-то работал электриком в арсенале Курэ, поэтому моряков Такахаси видел с детства. Но моряки в форме, на которых орали и которых били на улицах Курэ, вызывали у него скорее страх, чем восхищение.
Пройдя медкомиссию по классу А и попав на флот, он пал духом. Назначение на «Ямато» тоже не вызвало особой радости. До этого он служил на тральщике, где царила жестокая дедовщина, и мысль о том, что на новом линкоре дисциплина будет еще строже, угнетала его.
После сдачи «Ямато» стоял на якоре у острова Хасирадзима, но однажды зашёл в док Курэ для модернизации. Это было до того, как он стал флагманом, и экипажу дали увольнительную. Дома отец спросил, на каком корабле он служит. Он впервые признался: «На „Ямато“».
«Значит, на том же, где служил дед!» — радостно воскликнул отец.
Оказывается, дед был военным моряком и в японо-китайскую войну служил на первом «Ямато». Такахаси вспомнил старое фото корабля дома — это и был тот «Ямато». Но сентиментальность отца по поводу такого совпадения была ему чужда.
Отец, работавший в арсенале, хотел знать размеры «Ямато».
Такахаси начал было говорить, что это чудовище не идёт ни в какое сравнение с дедовским кораблем, но вспомнил о секретности. Перед увольнением их строго предупредили: молчать даже с родными. Он так и не ответил на вопросы отца.
О строжайшей секретности помнит и старшина-ремонтник Бандо Садамаса, переведенный в июле с плавмастерской «Акаси». Каждый день по пути в достроечный док их пугали трибуналом за разглашение.
В октябре экипаж достиг почти 2000 человек. После ритуала очищения котлов на камбузе правого борта верхней палубы (上甲板, дзё кампан) была приготовлена первая еда для экипажа. Готовили ее интенданты, включая Маруно Сёхати, служившего с начала достройки. Обратите внимание, что верхняя палуба у «Ямато» была закрытой. Первой открытой была упомянутая выше самая верхняя палуба на ярус выше.
Старожилы «Ямато», прожившие на нем более трех лет, почти не общались друг с другом. Мурата, Иэда и Цукамото знали друг друга только потому, что их боевые посты были рядом в посту управления огнем.
Экипаж «Ямато», проведший войну без лишних разговоров, узнал о существовании друг друга лишь спустя много лет после войны.
С 16 октября в течение трех дней у побережья Тоса прошли первые ходовые испытания «Ямато».
В последний день погода испортилась, дул сильный ветер 20 м/с. Три сопровождавших охотника за подлодками отстали, но «Ямато» шёл без качки, лишь белая пена разбивалась о борта. Экипаж вновь ощутил гордость от того, что служит на величайшем линкоре мира. В тот день мощность машин составила 153 000 л.с., а скорость — 27,4 узла, что превысило расчеты.
Затем, с 22 октября, восемь дней шли испытания якорного устройства, полного заднего хода, рулевого управления, катапульт. Проверка вооружения также шла успешно, и с конца ноября начались стрельбы из орудий всех калибров.
Внешняя и внутренняя обстановка накалялась. 16 октября, в день начала ходовых испытаний «Ямато», пало правительство Коноэ и на смену ему пришло уже военное правительство Тодзё. Гул приближающейся войны стал слышен отчётливо. 30 октября на координационном совете ставки и правительства шли жаркие споры о войне с США. 5 ноября на Императорском совещании было решено начать войну в начале декабря.
Армия и флот уже наметили дату — 8 декабря, и подготовка шла полным ходом. 18 ноября флагман ударного соединения «Акаги», нацеленный на Перл-Харбор, вышел из залива Саэки в залив Хитокаппу на Итурупе. А 2 декабря командующий Ямамото Исороку отправил флоту телеграмму:
«НИИТАКАЯМА НОБОРЭ 1208» (Поднимайтесь на гору Ниитака 8 декабря).
Пять дней спустя, 7 декабря, состоялось последнее испытание «Ямато» — стрельба главным калибром.
7 декабря стояла ясная зимняя погода.
В воскресенье, чуть после пяти утра, когда город Курэ еще спал, экипаж уже был на ногах, не дожидаясь команды «Подъём». Им сообщили, что сегодня будут стрелять из орудий главного калибра.
В 10 утра «Ямато», завершив подготовку, отошел от пирса арсенала в сторону моря Суо (周防灘, Суо-нада, участок Внутреннего моря между островом Суо-Осима и юго-восточным побережьем префектуры Ямагути). Стрельбы проводились с позиции восточнее острова Химэдзима в сторону входа в залив Токуяма. Открытого моря избегали, чтобы не раскрыть мощь 46-см орудий.
Начальник кораблестроительного отдела Нивата стоял на мостике вместе с председателем комиссии Миядзато. Когда начальник связи приносил Миядзато шифровки, они о чём-то шептались, но Нивата и подумать не мог, что это предвоенные депеши. На палубе стояли клетки с морскими свинками для проверки воздействия ударной волны, а шлюпки были убраны в ангары под авиационной палубой. Дистанция — 20 000 метров, цель — большой холст между двумя плотами.
«Все по местам!»
Прозвучал сигнал зуммера, и весь личный состав немедленно покинул верхнюю палубу, укрывшись во внутренних помещениях, чтобы спастись от чудовищной ударной волны, вентиляцию по возможности перекрыли.
«Открыть огонь!»
Главный визирщик Мурата в КДП нажал спуск, глядя на цель.
Главный калибр линкора изрыгнул пламя. В башнях сработали секундомеры полёта снаряда.
«Падение!»
В тот же миг на горизонте вздыбилась вода. Огромный водяной столб вырос и расширился. Мишень исчезла.
В городе Токуяма звук выстрела и разрыва слились в один гул, похожий на далекий гром.
Вечером того же дня «Ямато», благополучно завершив все испытания, встал на якорь в заливе Саэки. Экипаж, обсуждая мощь залпа, с благоговением пересказывал слухи:
«Говорят, у морских свинок лопнули внутренности».
Никто не догадывался, что война начнется через несколько часов.
Нивата, устроивший банкет в гостинице «Мацумаса» в Токуяме с коллегами из арсенала, узнал о войне лишь на следующее утро. Он ехал в Сасэбо для участия в спасательной операции подлодки, затонувшей у Ики, и на станции Симоносэки купил экстренный выпуск газеты.
Имеется в виду операция по подъёму подводной лодки И-61. И-61 затонула 2 октября 1941 года в результате столкновения с «Кисо-мару» южнее острова Ики, погиб 71 член экипажа. Крейсерская ПЛ типа «Кайдай IV» вошла в строй в 1929 году и до гибели успела пережить ещё два столкновения — 11 марта 1939 года с ЭМ «Якадзэ» у побережья Митадзири и 8 января 1941 года с «Косю-мару» южнее мыса Асидзури. Подводная лодка была поднята 20 января 1942 года, не восстанавливалась и 1 апреля того же года была исключена из списков.
«Возникло ощущение, будто с войной специально тянули, ожидая сдачи этого суперлинкора», — писал Нивата.
Кстати, Микаса Ицуо помнит, что стрельбы проходили в плёсе Иё-Нада.
Утром 8 декабря, услышав о начале войны по корабельной трансляции, экипаж подумал так же.
«Я решил, что войну начали, потому что „Ямато“ закончил испытания», — был уверен Микаса. Во время ходовых испытаний он был в кормовой башне противоминного калибра (башне № 4) и запомнил не столько стрельбу, сколько объявление по трансляции о максимальной скорости «29,3 узла». Выглянув на кормовую авиационную палубу, он увидел бурлящий след от винтов. Он смотрел как заворожённый. Он вновь осознал, что это морская крепость, превосходящая все стандарты.
Интендант Маруно Сёхати в гвалте радостных криков, заглушавших радио, пробормотал:
«Ну и дела заварились».
«Ямато» закончил утренние тесты и вернулся в Курэ.
По пути он разминулся с Объединённым флотом во главе с линкором «Нагато» с адмиралом Ямамото на борту. Линкоры «Муцу», «Фусо», «Ямасиро», «Исэ», «Хюга» и около 30 эсминцев шли на юг, к Тихому океану.
Флот в походном ордере безмолвно демонстрировал свою мощь. На палубе «Нагато» моряки махали руками.
Экипаж «Ямато» с гордостью думал о дне, когда их корабль станет флагманом и возглавит морские операции.
Линия палубы 263-метрового «Ямато», волной вздымающаяся к носу, была строгой и мощной. Вершина 13-ярусной пагоды надстройки возвышалась подобно буддийской ступе. С носа он выглядел как стальной ковчег.
Вздымая белые брызги, «Ямато» шел по зимнему Внутреннему морю в Курэ.
«Война на Тихом океане началась с „Ямато“ и закончилась с „Ямато“», — писал Ито Масанори.
Есть определённая сложность в конвертации званий старшин и матросов ЯИФ в привычные для советского/российского ВМФ. Во-первых, их было 3 и 4 вместо 3 и 2, во-вторых, в ходе реформы осени 1942 года эти звания поменяли со смещением.
В тексте используются следующие соответствия.
Звания старшин до реформы:
一等兵曹 (итто: хэйсо:) — старшина 1-й статьи
二等兵曹 (нитто: хэйсо:) — старшина 2-й статьи
三等兵曹 (санто: хэйсо:) — старшина 3-й статьи
Звания старшин после реформы:
上等兵曹 (дзё:то: хэйсо:) — главный старшина
一等兵曹 (итто: хэйсо:) — старшина 1-й статьи
二等兵曹 (нитто: хэйсо:) — старшина 2-й статьи
Звания матросов до реформы:
一等水兵 (итто: суйхэй) — матрос 1-го класса
二等水兵 (нитто: суйхэй) — матрос 2-го класса
三等水兵 (санто: суйхэй) — матрос 3-го класса
四等水兵 (ёнто: суйхэй) — матрос 4-го класса
Звания матросов после реформы:
水兵長 (суйхэйтё: ) — главный матрос
上等水兵 (дзё:то: суйхэй) — старший матрос
一等水兵 (итто: суйхэй) — матрос 1-го класса
二等水兵 (нитто: суйхэй) — матрос 2-го класса

В японском флоте было три уровня курсов подготовки рядового состава:
普通科 (фуцу:ка) — общие (базовая подготовка)
高等科 (ко:то:ка) — высшие (углублённая подготовка)
特修科 (токусюка)  — специальные (подготовка к производству в офицеры специальной службы или к высшим техническим должностям)
Аналогом третьего были курсы гардемарин в РИФ и курсы младших лейтенантов в СССР военного времени. В СССР мирного времени желающий стать офицером старшина должен был поступать в училище, сдав экзамен.
特務士官 (токуму сикан)   — офицеры специальной службы, которыми становились успешно прошедшие специальные курсы старшины. Имели звания от лейтенанта до капитана 3-го ранга (это был максимум почти до самого конца войны), уступали в приоритете командования кадровым офицерам и офицерам запаса, до реформы осени 1942 года у них были несколько иные знаки различия (так, на нарукавный знак добавлялись три мичманские звёздочки).

Отредактированно WindWarrior (25.02.2026 17:35:12)

Глава 2. Остров
1
В день, когда «Ямато» стал флагманом и принял на борт командующего флотом адмирала Ямамото Исороку, экипаж был построен на шкафуте по дивизионам.
11 февраля 1942 года к правому борту линкора, стоявшего на якоре на рейде Хасирадзима, подошел белый командирский катер с адмиральским флагом на корме. Послышался стук ботинок по трапу, и когда адмирал Ямамото в сопровождении офицеров штаба ступил на палубу, оркестр заиграл встречный марш «Уми юкаба», а на мачте взвился адмиральский флаг.
Личный состав замер в строю, устремив взгляды к входному трапу. Стоявший у лееров матрос 2-го класса Такахаси Хирому из 14-го дивизиона (эксплуатационная служба) подумал:
«Надо же, какой он низкорослый и коренастый».
Таково было его первое впечатление.
Спустившись с трапа, адмирал на мгновение задержался и поднял взгляд на носовую надстройку.
Такахаси вздрогнул. Он заметил, что у адмирала не хватает двух пальцев на руке. Матроса охватило странное чувство торжественности момента.
— Эй, ты! Назови звание и фамилию начальника штаба Объединённого флота! — неожиданно остановившись, бросил вопрос один из штабных офицеров.
Пока Такахаси соображал, к нему ли обращаются, его одногодка, стоявший слева, отчеканил:
— Контр-адмирал Угаки Матомэ!
Штабной офицер с золотыми аксельбантами двинулся дальше вдоль строя, устраивая проверку на знание званий и фамилий командующего округом Курэ, начальника Берегового учебного отряда и других высших чинов. Экипажу было приказано знать командование в лицо. Любой, кто прослужил на корабле хотя бы день, знал: малейшая оплошность во время церемонии чревата взысканиями.
Командир караула у трапа, старшина 2-й статьи Микаса Ицуо, тоже встречал командующего. Глядя на плотно сжатые губы и прямую спину Ямамото, он подумал, что именно так и должен выглядеть адмирал, ведущий за собой флот.
Многие матросы, впервые увидев командующего Объединённым флотом, застыли от волнения и трепета.
Адмирал, одетый в безупречную парадную форму первого срока, отвечая на приветствия офицеров, в сопровождении командира корабля спустился через люк в адмиральский салон. Офицеры штаба последовали за ним.
Вскоре прозвучала команда «Разойдись», и дивизионы направились в кубрики.
Один из матросов хлопнул по плечу своего одногодку — матроса 3-го класса дивизиона зенитных автоматов Нагасаку Китару — и вполголоса заметил:
— Пусть «Ямато» и стал флагманом с адмиралом на борту, нам, призывникам, от этого ни тепло ни холодно, верно?
— Да уж, радуются этому только старшие матросы и те, кто повыше.
— Говорят, у них квоты на производство в званиях другие. Мол, служить на флагмане выгодно для карьеры.
В оригинале тут говорится о званиях хэйтё и дзёто суйхэй, но для описываемых событий это является анахронизмом (реформа осени 1942 года ещё не произошла). Поэтому используется обтекаемая формулировка.
Центр боевого управления всегда там, где флагман. Старшины волновались из-за статуса флагманского экипажа, считая это высшей честью для военного моряка. Но и простые матросы, пусть и в меньшей степени, ощущали некоторую гордость.
— Сегодня вечером наверняка устроят «построение на палубе» для вправки мозгов.
— Точно. Над линкором «Ямато» пронесется шторм дисциплины.
Для рядового состава это было куда более насущной проблемой.
И все же для матроса 3-го класса Нагасаки напряжение того дня, когда он по команде «Большой сбор» встречал адмирала Ямамото в парадной форме, осталось в памяти на всю жизнь.
Нагасака получил предписание о назначении на «Ямато» за два месяца до этого события. Это случилось 18 декабря 1941 года, через два дня после официальной церемонии вступления корабля в строй. В день сдачи экипажу официально объявили, что новый линкор наречен именем «Ямато».
Нагасака был призывником 1941 года. После курса молодого бойца в Береговом учебном отряде он два месяца прослужил в Военно-морской академии в Этадзиме на хозяйственных работах.
Получив назначение на «Ямато», утром 18-го числа он на катере отправился от пирса Курэ на якорную стоянку Хасирадзима.
Хасирадзима находится к югу от залива Хиросима и к юго-востоку от города Ивакуни, в окружении десятка мелких островков. Самый большой из них, Хасирадзима, расположен к северу от якорной стоянки, отсюда и пошло её название.
Эта акватория, изолированная от торговых путей Внутреннего моря и обладающая обширной площадью, стала главной базой Объединённого флота. После вступления в строй «Ямато» был пришвартован к бочке к западу от флагмана «Нагато».
Катер шел по тихой глади утреннего зимнего моря.
На рейде стояло множество боевых кораблей разных классов. Кто-то из попутчиков невольно воскликнул:
— Ого, корабль как гора!
Нагасака тоже первым делом был поражен его размерами. Он действительно возвышался как гора. Не корабль, а остров. Стальной остров. Он закрывал собой горную гряду острова слева по борту. Снова пояснение названия главы.
Клот мачты терялся в легкой зимней дымке. Катер подошел к трапу левого борта. Трап правого борта предназначался исключительно для офицеров.
Предстояло подниматься по нему с тяжелым вещевым мешком на плече.
Сверху на прибывших смотрели матросы экипажа. Подниматься с грузом по крутому трапу тяжело, но уронить мешок — позор, поэтому он шел осторожно, шаг за шагом.
— Медленно! Живее! — донеслось сверху, видимо, от вахтенного офицера.
Самая верхняя палуба, выкрашенная в тёмно-серый цвет, была надраена до блеска, ни пылинки. В линолеуме можно было увидеть свое отражение.
Нагасака инстинктивно попытался снять ботинки, но, увидев, что остальные идут обутыми, поспешил за строем. Палуба была огромной. У него закружилась голова от вида широкого полубака с характерным уклоном, который позже назовут «склоном Ямато».
В тот день на борт прибыло около 100 человек пополнения. Среди них были старшины, 16–17-летние добровольцы, только что из учебного отряда, и призывники возраста Нагасаки (21 год). Нагасаке показалось, что эти взрослые призывники выглядят даже более встревоженными, чем юные добровольцы.
Убрав вещи в кубрики, новички отправились на ознакомление с кораблем в составе своих дивизионов. Эта процедура называлась «путешествием по кораблю». Для новобранцев и переведенных с других кораблей она проходила по-разному, но обычно занимала неделю.
Под руководством командиров групп (старшин) Нагасаку и других водили по всем боевым постам и отсекам.
Главный калибр производил неизгладимое впечатление. Шесть стволов смотрели в нос, три — в корму. Носовые башни располагались линейно-возвышенно, массивные, закованные в толстую броню. Из них выступали три толстых ствола, похожих на положенные на бок дымовые трубы. Смотреть на них снизу вверх было жутко.
— Калибр знать вам не положено, но запомните: он самый большой в мире, — сказал командир группы, глядя на орудия, излучающие скрытую мощь. — Когда эта штука плюнет огнем, врагу конец.
Новобранцы восхищенно выдохнули.
Офицерские каюты располагались в носовой части. Кают-компания офицеров (командиров дивизионов и выше) была по правому борту. Кают-компания для младших офицеров и кандидатов (первая кают-компания) и кают-компания для офицеров специальной службы (вторая кают-компания) находились на противоположном борту. Личные каюты офицеров располагались на верхней и средней палубах. Коридоры шириной два метра, надраенный линолеум, корабельная лавка, парикмахерская, прачечная, цех по производству лимонада «Рамунэ» — всё это создавало атмосферу гражданской жизни. Матросы называли этот проход «Гиндза-дори» в честь главной торговой улицы Токио. Сейчас она известна как Тюо-дори. Судя по планам палуб, имеется в виду проход по левому борту.
Салон командира корабля находился на верхней палубе ближе к миделю, по правому борту.
— Здесь живет командир.
Новобранцы лишь прошли мимо, не увидев интерьера. Оформлением салона занимался начальник кораблестроительного отдела арсенала Нивата, заказавший отделку судостроительному заводу «Мицубиси» в Нагасаки, где строился однотипный «Мусаси». Картины Ёкоямы Тайкана «Фудзи» и Каваи Гёкудо «Гора Микаса» на светло-фиолетовых стенах были его идеей.
Командиром корабля в момент прибытия Нагасаки был Такаянаги Гихати.
Перед каютой командира располагался «Храм Ямато» — синтоистский алтарь из некрашеного дерева. На каждом японском корабле имелось святилище, но на «Ямато» в качестве духа-хранителя почиталась частица божества из святилища Оямато в городе Тэнри (префектура Нара). На Новый год у экипажа была традиция совершать паломничество к корабельному храму.
Рядом с салоном командира находились апартаменты командующего флотом.
— Запомните! Скоро наш корабль станет флагманом Объединённого флота. Вы, как матросы почетного флагмана, должны в кратчайшие сроки освоить службу и быт на корабле, — с пафосом, словно он сам был командиром, вещал старшина.
Однако фактически «Ямато» принял флаг только через два месяца. Через пять дней после прибытия группы Нагасаки адмирал Ямамото и штаб флота посетили корабль с инспекцией в сопровождении командира Такаянаги.
Экипаж не знал, что после этой инспекции штаб потребовал внести ряд улучшений. Поэтому в начале года корабль снова встал в 4-й док арсенала Курэ для дооборудования и лишь затем вернулся на Хасирадзиму, чтобы принять адмирала и его штаб.
16 декабря, в день официальной церемонии вступления «Ямато» в строй, произошло дурное предзнаменование.
В 9 часов утра на юте началась торжественная церемония. В центре были построены командир и экипаж, на флангах — кораблестроители из арсенала.
— В самый разгар подъема флага и чтения молитв синтоистским священником из громкоговорителей вдруг раздалось: «Пожар в первой башне!». Аварийная партия ремонтно-строительной службы бросилась туда. Говорят, возгорание произошло в зарядном погребе первой башни из-за скопления магниевой стружки, — свидетельствует старшина ремонтно-строительной службы Бандо Садамаса, служивший с периода достройки.
К счастью, пожар был незначительным и его быстро ликвидировали, но сам факт происшествия во время церемонии сдачи шокировал и строителей, и экипаж. Учитывая скромность засекреченного спуска на воду, некоторые увидели в этом тень, нависшую над судьбой «Ямато».
Даже после вступления в строй «Ямато» оставался сверхсекретным объектом. Личному составу после ознакомительной экскурсии было строго запрещено появляться где-либо, кроме своих боевых постов, кубриков и мест общего пользования. Поэтому даже старослужащие на удивление плохо знали расположение помещений корабля. Чтобы составить полную картину, требовалось собрать воедино рассказы многих людей. О пожаре Нагасака и другие новички, прибывшие через три дня, не знали — действовал режим строжайшей секретности. Но матрос 3-го класса дивизиона зенитных автоматов Утида Мицугу, служивший с периода достройки, подтверждает слова Бандо — видимо, это событие сильно врезалось в память.
— Сегодня проводим кросс по кораблю!
Группу Нагасаки построили на самой верхней палубе в день окончания недельного «путешествия».
Кросс был зачетом на знание устройства корабля. Каждый получал маршрутный лист, должен был отметиться в контрольных точках и как можно быстрее вернуться на старт. Это тренировало ориентирование, а результаты учитывались при распределении по боевым постам.
Контрольное время — один час. По команде новички бросились врассыпную. Маршруты у всех были индивидуальные.
Бегая вверх-вниз по трапам и петляя по бесконечным коридорам, они теряли ориентацию: где правый борт, где левый, где нос, где корма.
«Ямато» был не только огромен, но и сложен внутри. Корпус делился на семь уровней: самая верхняя палуба, верхняя, средняя, нижняя, самая нижняя, палуба трюма и трюм (двойное дно), а в некоторых сечениях доходил до девяти уровней. На каждом уровне — от 300 до 400 отсеков. Спросишь дорогу у встречного матроса — он ухмыльнется и махнет направо. А это оказывается ложным направлением. Немало новичков блуждало по лабиринтам корабля часами.
Впрочем, во времена прибытия Нагасаки корабль только вступил в строй, и встречные матросы часто сами разводили руками: «Я тоже здесь недавно, не знаю».
Через полгода-год условия сдачи зачета ужесточились. Тех, кто опаздывал к контрольному времени на 20 минут, встречали пощечинами. Это был первый урок суровой флотской службы.
Нагасака не помнит, каким он пришел к финишу — тогда, в начале службы корабля, это было не так страшно. Зато ему запомнился случай с пополнением, прибывшим сразу после сражения в Филиппинском море в 1944 году. Тогда Нагасаке поручили помогать в обучении прибывшего пополнения. ПВО усиливали, экипаж значительно обновился, а военная обстановка ухудшалась, поэтому среди новичков были и 16-летние добровольцы, и 30-летние резервисты.
В последний день ознакомления начался кросс. Маршрут включал штурманскую рубку, склады — места, где они уже были с экскурсией, но в одиночку найти их оказалось непросто.
Добровольцы были проворными и возвращались через 15–20 минут. А один матрос 1-го класса пропал. Прошел обед, прошло четыре часа — его нет. Это был 38-летний парикмахер, призванный из запаса.
По корабельной трансляции объявили:
— Один из вновь прибывших пропал без вести. При обнаружении немедленно доставить на самую верхнюю палубу.
Организовали поиски и нашли его на средней палубе. Он шатался от усталости, но продолжал бежать, отчаянно разыскивая нужный отсек.
На корабле учили: передвигаться только бегом, даже по трапам. Если палубный офицер увидит идущего шагом — последует удар. «Если заблудился — бегай кругами, но бегай!» — так им внушали в самом начале.
И резервист свято соблюдал этот приказ.
На флоте всегда требовалась быстрота.
«Элегантно, со смекалкой, аккуратно и с боевым духом — вот моряк». Таков был негласный девиз.
Смекалка здесь означала не просто хитрость. Для военного моряка, чей корабль — это поле боя и возможная могила, проворство было жизненно необходимо. Ошибка одного — ответственность всех, что неминуемо вело к коллективному наказанию одногодок.
Так Нагасака и его товарищи закончили недельный курс молодого матроса, сняли красные повязки «Путешествие по кораблю» и стали полноправными членами экипажа «Ямато».
В тот вечер, когда прибыл адмирал Ямамото, как и ожидали Нагасака с товарищами, после вечерней поверки была объявлена команда «Построение на палубе».
«Построение на палубе» — это процедура, когда старшины и старослужащие выстраивают молодых матросов на верхней палубе для неуставного воспитания. Инструментом служила дубовая палка, известная как «палка для вливания морского духа» или «баттэ» (бита). Биты были пяти размеров. № 3 — толщиной около 10 см, № 4 — сучковатая, а № 5 представляла собой железный лом.
В каждом кубрике эти пять палок лежали на почетном месте, подобно реликвиям в храме. Пропитанные потом и кровью, они зловеще блестели. Их называли «палками, заставляющими задницу плакать», иногда рукоятки были украшены кистями.
— С сегодняшнего дня наш корабль — почетный флагман с адмиралом Ямамото на борту. А вы этого недостойны. Сейчас я волью в вас боевой дух, будьте благодарны!
Один из старших матросов встал перед строем и угрожающе ударил битой по палубе.
Хоть к побоям они привыкли еще в учебном отряде, приятного было мало.
— По одному выйти из строя! Ноги на ширине плеч! Руки вверх! — скомандовал он.
Видимо, в честь статуса флагмана начали сразу с биты № 3. Первый удар был особенно сильным, со свистом. Старослужащий, стараясь соответствовать моменту, вкладывал всю силу. На седьмом или восьмом ударе бита сломалась.
— Так, теперь я, — тут же вступил старшина, достав сучковатую биту № 4. На третьем-четвертом ударе один из новичков потерял сознание и рухнул на палубу.
— Что, уже свалился?! Встать, слабак! Ты позоришь флот!
Старшина окатил его забортной водой из ведра и продолжил экзекуцию.
Нагасаку тоже били палками № 3 и № 4. Он не потерял сознание, но голова онемела, а ниже поясницы всё горело огнем.
В тот вечер, похоже, «воспитывали» все дивизионы — с соседней палубы сквозь удары бит тоже доносились крики. У интендантов в ход шли большие деревянные лопатки для риса.
«Построение на палубе» было неизбежным спутником службы на любом корабле. С начала войны Нагасака и его товарищи испытали всю суровость тренировок, но с настоящим противником еще не встречались. Иногда казалось, что главный враг — внутри. Этот внутренний враг, калечащий тело и дух, был для новичков страшнее невидимого неприятеля.
«Что останется от флота, если убрать „построение на палубе“?» — риторически вопрошал доброволец Самукай Ёсисада, прибывший на борт в марте 1943 года. Окончив Береговой учебный отряд и школу связи, в первый же вечер после «путешествия по кораблю» он прошел через ритуал приветствия. В учебке рукоприкладством занимались инструкторы, а на корабле иерархия спускалась вниз: главные старшины били старшин 1-й статьи, те — 2-й статьи, те — старших матросов, и так далее по цепочке.
Даже получив травму, в лазарете приходилось докладывать: «Упал с трапа». Военврачи прекрасно знали истинную причину.
Той ночью Нагасака, скрючившись от боли на животе, спросил своего одногодку:
— Мы, призывники, не рвемся в начальники. Но если выслужим шевроны и станем старшими матросами или старшинами, тоже начнем бить?
— Кто знает... Наверное, из десяти семеро-восьмеро начнут. Даже если сам не хочешь, старшие заставят. Тут ведь даже одна лишняя миска супа (срок службы) дает право командовать. Такая уж армия, — философски ответил тихий товарищ.
«Построения» случались не каждый день, но самым тяжким в ежедневной рутине для Нагасаки была приборка палубы.
В 6:00 — сигнал «Подъем», утреннее построение, и сразу команда палубного офицера:
— Драить верхнюю палубу!
Огромную палубу поливали водой и терли швабрами, а за спиной зорко следили «деды» — старшие матросы.
— Медленно!
— Задницу опусти!
Окрики сыпались градом.
Через месяц он освоил технику, но привыкнуть было трудно.
Пятку правой ноги ставишь на ягодицу, левую ногу выставляешь вперед и вбок, и, раскачивая бедрами, двумя руками работаешь шваброй. Доходишь до края:
— Поворот! — и шеренга разворачивается, продолжая тереть в обратном направлении.
Зимой было особенно тяжко. Тело горело от работы, но босые ноги на мокром линолеуме немели от холода и покрывались обморожениями. К тому же на правом борту, где располагались апартаменты адмирала, было приказано соблюдать тишину. Ходить по коридорам правого борта запрещалось, приходилось делать крюк через левый борт.
— Быть флагманом тоже не сахар, — ворчали матросы.
После швабр звучала команда:
— Приготовить «софу»!
«Софу» — это тряпки. Снова выстраивались в шеренгу и насухо вытирали палубу. Надраенный линолеум блестел как зеркало. Ползали как крабы от края до края.
Нагасака вспомнил, как при первом прибытии хотел разуться из-за чистоты палубы. Теперь он понял, какой ценой давалась эта стерильность.
По сравнению с палубой, вечерняя чистка тазиков для умывания была терпимой. Но и тут старшины использовали это как повод для придирок. Тазик нужно было надраить зубным порошком до зеркального блеска, иначе утром старшина отказывался им пользоваться.
Самукай рассказывал, что особо вредные старшины проводили пальцем по дну, и если на пальце оставался налет порошка — заставляли переделывать. Приносишь снова — он наливает воду и смотрит. Если на поверхности плавает хоть крупинка — переделывай.
«Зачем это издевательство? Это же не имеет никакого отношения к войне», — думал Самукай.
Большую часть денег в корабельной лавке молодые матросы тратили на бумагу для чистки офицерских ботинок и зубной порошок для тазиков.
Нагасака мечтал умываться хотя бы раз в две недели.
Здесь требуется пояснение.
«Раз в неделю умыться — это роскошь. Я за все время на „Ямато“ до его гибели ни разу толком не умывался», — говорит Коти Сюндзи, сигнальщик штурманской БЧ, земляк Самукая из Вакаямы.
Коти, доброволец 1943 года, прибыл на корабль в июле, на четыре месяца позже Самукая. До гибели корабля — год и девять месяцев. Ему тогда было 18 лет. Он объясняет причину:
«Когда звучит команда умываться, молодые носятся с сервировкой стола для старослужащих. Не успеешь встать в очередь — воды не достанется. На корабле пресная вода дороже золота».
Между добровольцами и призывниками существовал антагонизм. Призывники рассуждали так: «Эти сами вызвались, вот пусть и терпят, зато карьеру сделают». С другой стороны, самим добровольцам тоже приходилось несладко — по любому поводу они слышали упреки: «Эй вы, и это вы — добровольцы?!» (мол, назвался груздем — полезай в кузов, не ной).
Среди самых жестоких старшин на «построениях» было много бывших призывников. Добровольцы приходили юными, не знавшими жизни, и флот становился их первой школой выживания в реальном мире.
Для Коти хуже отсутствия умывания было то, что нельзя было помыться в бане или постирать одежду, находясь на вахте. Его пост был на первом мостике. Коти родился в семье фермера в поселке Накасу города Танабэ, среди гор и рек, и к физическому труду привык. Но одно было невыносимо.
На юге спина мгновенно покрывалась потом и солью, рисуя «карту мира» на форме.
— На мостике полно начальства: контр-адмиралы, капитаны 1-го и 2-го ранга. И когда тебе говорят: «Ты воняешь, отойди», — это обидно, — вспоминает он.
В отличие от Коти, первый пост Нагасаки был на самой нижней палубе.
До призыва Нагасака Китару работал грузовым клерком на станции Такэтоё в уезде Тита (Айти). Канцелярский работник, не поднимавший ничего тяжелее ручки и счетов. Медкомиссию прошел по классу Б, но с отличными результатами тестов. После учебного отряда ему шепнули:
— Качайся. Ты пойдешь служить на корабль.
И два месяца на берегу его гоняли на физической подготовке.
Нагасаку назначили подносчиком боеприпасов к 25-мм зенитным автоматам. Если не было изменений, день начинался в 8:00. Как подносчик, он спускался глубоко в трюм, брал деревянные ящики с трассирующими или обычными снарядами весом около 6 кан (22,5 кг) и через люки и трапы тащил их наверх к пулеметному гнезду. Цель тренировки — отработка быстрой подачи и заряжания магазинов. Это требовало огромной физической выносливости.
Отстанешь от других при переноске — наказание суровое. Стоять, держа ящик на вытянутых руках, пока не разрешат опустить. Уронишь — опасность взрыва, остановишься — получишь «палкой морского духа».
Но даже бывший клерк Нагасака, втянувшись, начал мечтать стать полноценным номером расчета. Зенитчик, ведущий бой на открытой палубе, — это почетно. Он старался изо всех сил, чтобы скорее стать зенитчиком.
К моменту, когда «Ямато» стал флагманом и принял адмирала Ямамото, Нагасаку, как он и мечтал, перевели в расчет зенитного автомата.
На кораблях японского флота имелись три службы, не имеющие прямых аналогов в ВМФ СССР и России.
運用科 (унъё:-ка) — эксплуатационная служба. Выполняла функции боцманской команды и дивизиона живучести.
工作科 (ко:саку-ка) — ремонтно-строительная служба. Объединяла кузнецов, плотников и прочих мастеровых на корабле.
С декабря 1943 года эти службы вместе с частью личного состава механической БЧ были объединены в 内務科 (найму-ка) — внутреннюю службу.
См. приложение 4 к «Драконам» Сидоренко и Пинака.

Отредактированно WindWarrior (10.02.2026 22:25:03)

WindWarrior написал:

#1667470
Увертюра «Жизнь за царя» (муз. Глинки).

Удивительно, что они ее знали и исполняли.

WindWarrior написал:

#1667539
Имелась в виду, конечно, увертюра из оперы.

Да это я понял.

4

Концертная бригада («Имон-дан») из метрополии прибыла на Трук в начале января 1943 года.

Транспортное судно, на котором плыли артисты, перед самым заходом на Трук было торпедировано американской подводной лодкой и затонуло. Эсминец «Юкикадзэ» обнаружил и спас их, дрейфующих в шлюпках.
Имеется в виду транспорт «Хэйё-мару» (9815 БРТ), потопленный американской подводной лодкой «Вэйл» 17 января 1943 года. Помимо наличия на борту труппы, примечателен расход торпед — 9 единиц, что вероятно, является рекордом для потопленного судна на Тихоокеанском ТВД.
Среди спасённых были певица Сато Тияко, танцовщик Ханаяги Кёсукэ, исполнители нанива-буси (традиционного сказа) и артисты мандзай (комического дуэта). При внезапном кораблекрушении они потеряли все костюмы и инструменты и были одеты в матросские робы.

Поначалу женщины, не оправившись от ужаса, были бледны как смерть, но после того, как адмирал Ямамото лично обратился к ним со словами утешения, а матросы ремонтно-строительной службы сшили им кимоно, они успокоились. Артисты были потрясены тем, что видят перед собой живого адмирала, знакомого им лишь по фотографиям в газетах и журналах.

На носовой палубе «Ямато» ремонтники соорудили сцену. Мастера на все руки, они притащили брус из аварийного запаса, огородили сцену тентом и даже повесили занавес.

В тот день после ужина, за исключением вахтенных и часовых, более двух тысяч членов экипажа собрались перед сценой. Офицеры сидели на складных парусиновых стульях, матросы расположились прямо на палубе. Вскоре в сопровождении командира корабля и офицеров штаба появился адмирал Ямамото.

Адмирал сел в первом ряду, рядом с командиром.

Фокусник, используя наспех изготовленные в мастерских цилиндр и поднос, показывал трюки, пока не исчерпал весь свой репертуар, а комический дуэт мужчины и женщины заставил матросов хохотать до упаду.

Но больше всего оваций сорвали японские танцы и популярные песни. Артисты мастерски танцевали в кимоно, сшитых ремонтниками, и с веерами в руках. И старшины, и матросы, привстав, завороженно смотрели на сцену, словно на чудо.

Певица Сато Тияко пользовалась огромной популярностью. Она пела «Ноктюрн Сучжоу» и другие хиты, кокетливо склоняя голову и лучезарно улыбаясь. Но настоящий шквал аплодисментов вызвала песня «Кто не тоскует по родине»:

И тот друг, и этот — друзья детства моего,
Ах, кто же не тоскует по родине...

Военный оркестр, в котором играл Хаяси Сусуму, исполнял так, что инструменты словно рыдали. Нежный голос Сато Тияко, полный грусти, уносил мысли моряков к родным домам.

Среди них был и кочегар Итокава Сигэаки родом из Мацуэ (префектура Симанэ). Когда женщины из концертной труппы поднялись на борт, Итокава ворчал:

— Женщина на корабле — быть беде, «Ямато» потонет...

Но сейчас, вспоминая горы Идзумо и закат над озером Синдзи, он расчувствовался.

Издревле считалось, что женщина на корабле — это табу. Моряки верили, что морское божество женского пола из ревности нашлёт шторм.

Вестовой Мацуяма Сигэо тоже говорил:

— Говорили же, что женщина и обезьяна на борту — к несчастью, а «Ямато» взял и пустил их.

Но сейчас, забыв обо всех суевериях, люди на палубе замерли в тишине. Слушали, не шелохнувшись. У некоторых матросов на глазах выступили слёзы, слышались вздохи.

В ту ночь артисты ночевали на «Ямато». Они должны были пробыть на Труке несколько дней, выступая на разных кораблях, но «Ямато» с его просторными помещениями стал для них базой, так как на эсминцах и крейсерах места не было.

Корабль наполнился праздничной атмосферой. Экипаж был взбудоражен видом женщин, которых они так давно не видели.

Конечно, развлечения на корабле были и раньше. Раз или два в месяц на средней палубе левого борта устраивали киносеансы. Штаб флота имел запас кинолент и давал их посмотреть другим кораблям. В центре палубы натягивали экран, и матросы, сидя на палубе, смотрели «Дерево любви Айдзэн», «Жизнь Мухомацу» или «Кантаро из Ина». По поводу «Жизни Мухомацу» тут анахронизм, фильм вышел в октябре 1943 года. Более известен римейк этого фильма 1958 года с Мифунэ Тосиро в главной роли, снятый уже на цветную плёнку и получивший «Золотого льва» на Венецианском кинофестивале.

Но сегодня они вживую видели артистов, проделавших долгий путь из самой Японии.

Некоторые матросы и старшины вспоминали женщин, с которыми развлекались на острове Нацусима во время увольнения на берег три месяца назад. Суровые лица палубных старшин и старослужащих разгладились, исчезло выражение, привычное для «построений на палубе».

В тот вечер после поверки, что удивительно, «построения на палубе» не было.

Экипажу раз в три месяца разрешалось увольнение на берег (на остров Нацусима) по сменам — «половиной борта». На корабле личный состав делился на правый и левый борт по службам и званиям. Когда правый борт уходил на берег, левый оставался нести вахту, отсюда и название.

Перед увольнением на палубе выстраивалась очередь к санитарам для медосмотра. Прошедшим осмотр санитары ставили штамп. Вдоль строя шли санитары с коробками, раздавая тюбики с профилактической мазью и презервативы. Это служило своего рода пропуском на берег, который выдавали даже 16–17-летним юнгам.

— Как бы вы ни были популярны, без чехла — ни-ни! — смеялись старшины.

На Нацусиме были публичные дома для офицеров и отдельно для рядового состава. Заведение для матросов представляло собой группу из трех-четырех одноэтажных бараков с входом посередине. Распорядительница, похожая на прожжённую бандершу, выкликала номера очереди. Вызванный брал ботинки в руки и заходил внутрь; выход был с обратной стороны.

Первый опыт музыканта Хаяси случился именно на Нацусиме. Сойдя на берег, он увидел, как толпа матросов куда-то бежит, и вместе с одногодкой, поддавшись стадному чувству, побежал к этим баракам.

Билет стоил одну или две иены. Сначала они думали, что там показывают мандзай или нанива-буси, но в «зале ожидания» сидевший на диване старшина спросил:

— Вы что, в первый раз?

Только тогда они поняли, куда попали. Трук — это фронт. Мысль о том, что смерть может настичь в любой момент, странным образом успокаивала.

Первый сексуальный опыт 19-летнего по японскому счёту (кадзоэдоси, где новорождённому сразу добавляли 1 год) старшего матроса-музыканта Хаяси прошел, по его словам, довольно буднично.

Молодых матросов ругали в любом случае — воспользовались они «пропуском» или нет.

Для членов сборных по сумо, дзюдо и гребле на шлюпках существовало «спортивное увольнение», официально — для тренировок. Поскольку в любой момент мог налететь шквал, все брали с собой подписанные плащ-накидки. Сумоист Кондо Канэо, друг Утиды и Киты, однажды по рассеянности забыл такую накидку в публичном доме.

Вскоре после возвращения на корабль его вызвал командир группы.

— Ты где сегодня был?

— Так точно. Занимался сумо.

— Дурак, я прекрасно знаю, где ты был. Где ты это забыл?

Кондо и подумать не мог, что накидку принесет кто-то из другого дивизиона, ходивший в увольнение по «половине борта» в то же самое заведение.

— Ты хоть знаешь, чья это вещь?

Старший матрос Кондо вытянулся в струнку:

— Так точно! Взята во временное пользование у Его Величества Императора!

— Раз знаешь, пиши объяснительную и неси мне!

Влетело ему тогда крепко.

Как и Утида среди дзюдоистов, сумоист Кондо Канэо был заметной фигурой на корабле. Но в отличие от Утиды, Кондо всем своим видом показывал, что он борец, и со стороны казался высокомерным. За его походку вразвалку и манеру раскачивать плечами начальство его недолюбливало:

— Больно наглый и дерзкий тип.

Из-за этого ему доставалось больше, чем Утиде, но, несмотря на грозный вид, Кондо был добрым парнем и пользовался популярностью у товарищей.

Случилось это несколько позже. Однажды вечером, после поверки, группу Кондо построили на палубе.

Командир дивизиона вышел перед строем и с мрачным лицом произнёс:

— Произошло серьёзное происшествие.

Матросы замерли. Гул вентиляторов казался оглушительным.

На якорной стоянке Трук по ночам соблюдалось полное затемнение. С наступлением сумерек дежурные по дивизионам задраивали иллюминаторы, чтобы свет не пробивался наружу. Но в этот вечер один иллюминатор забыли закрыть, и с другого корабля об этом сообщили.

Объяснив ситуацию, офицер сказал:

— Поскольку это произошло в заведовании нашего дивизиона, виновный находится среди вас. Тот, кто это сделал, пусть выйдет из строя немедленно. Тогда я, возможно, смягчу наказание.

Матросы напряглись. Все понимали: призыв к честности — ловушка, вышедшему не поздоровится. Под сверлящим взглядом офицера ни у кого не хватало духу признаться.

— Ну, чего ждём? Что сделано, то сделано. Лучше признаться самим!

Старшины тоже подгоняли, но строй молчал, опустив головы. Офицер молча буравил их взглядом.

— Ладно. Можете не выходить. Но в качестве наказания с сегодняшнего вечера всему дивизиону запрещается пользоваться корабельной лавкой. И курить тоже.

Услышав это, все побледнели. Для матросов, запертых в железной коробке посреди океана, еда и сон были единственными радостями. Лишиться сладостей из лавки, да еще и курева — это была катастрофа.

И тут Кондо Канэо вышел из строя и сказал, что это он забыл закрыть иллюминатор.

— Ты?

Офицер удивился, не ожидая такого от Кондо, но тут же отрезал:

— Ну конечно. Я так и думал, что это ты.

Строй распустили, оставив только Кондо.

Он вернулся в кубрик нескоро. Избитый так, что не было сил говорить, он буквально вполз на койку и отключился.

— Ну и досталось же мне вчера. Думал, пожертвую собой ради всех, а они: «Ага, попался! Нам давно твоя походка не нравится!» — и давай метелить втроем, — жаловался Кондо на следующий день Нагасаке и Кавасэ из своего расчета.

В ту ночь его били железным ломом № 5, нанеся от 10 до 15 ударов. Даже такому крепышу, как сумоист Кондо, пришлось несладко.

Но в глазах товарищей он стал героем.

На базе Трук увольнение на берег называли «прогулочным десантом». Хоть на «Ямато» и были кондиционеры, тренировки в тропиках выматывали, и экипаж страдал от авитаминоза. Это касалось всех кораблей на Труке, поэтому командование, заботясь о здоровье людей, разрешало сход на берег. Главной целью была профилактика авитаминоза («бери-бери») через ходьбу по земле, отсюда и название. Высаживались на южной стороне острова Нацусима.
Японский флот знал, что бери-бери вызывается дефицитом витамина B1 (отсюда ячмень в рисе). Но существовало стойкое народное (и военное) поверье, что бери-бери (слабость ног, отеки) лечится также физической активностью и ходьбой по твёрдой земле («заземлением»).

На пляже кишмя кишели крабы-скрипачи («манящие крабы»), а над головами летали бесчисленные саланганы (морские стрижи). Они были меньше японских ласточек и строили гнёзда из водорослей.

Ступив на твердую землю и идя через пальмовую рощу, моряки пошатывались — вестибулярный аппарат не сразу перестраивался после качки. После долгого сидения в железе запах земли казался невыразимо родным. Хотелось вдыхать его полной грудью и топать босыми ногами по траве — таково было общее чувство.

На острове имелись святилище Трук-дзиндзя и японская школа. На склоне холма, куда вела извилистая дорога, стояло несколько лавок, где продавали авамори (рисовый дистиллят), кокосы и кацуобуси (стружка из тунца). Некоторые покупали кокосы и в свободное время вырезали из них поделки.

Кокосовые пальмы, бананы и папайя на острове имели хозяев и считались собственностью местных жителей, поэтому рвать их без спросу запрещалось.

Самукай Ёсисада, возвращаясь с увольнения с приятелем, не удержался и попытался сорвать гроздь маленьких «обезьяньих» бананов, но их тут же окружили местные дети.

Дети пронзительно кричали, один убежал. Вскоре пришел мужчина, видимо, отец, и стал что-то объяснять жестами. Языка они не понимали, но догадались: хочешь бананы — давай сигареты.

Как назло, оба не курили. Самукай достал из кармана тропической формы носовой платок и жестами предложил обмен. Туземец был недоволен, но сделку принял. Самукай с другом вернулись на корабль с двумя гроздьями бананов.

Бананы были совсем зелёными. Неделю они дозревали в рундуке, и это ожидание было мучительным. Но когда они наконец пожелтели, вкус оказался божественным.

Позже на бананах с острова обнаружили какие-то бактерии, и палубный офицер запретил проносить их на борт. Так матросы лишились одной из радостей.

После войны много говорили об эксплуатации местных и жестокости японских военных на оккупированных территориях, но многие свидетельствуют, что экипаж «Ямато» на Труке держали в ежовых рукавицах.

Конечно, кто-то заводил знакомства с семьями японских поселенцев или местные подружки появлялись, но записей о серьезных конфликтах нет.

Адмирал Ямамото, похоже, редко сходил на берег. Он часто писал письма в Японию, и в одном из них, датированном концом января 1943 года, есть строка:

«С августа сходил на берег всего четыре раза — навестить раненых и на поминальные службы, в остальное время сижу затворником на корабле».

Возможно, на острове его мало что привлекало. На Нацусиме был филиал ресторана «Комацу» из Йокосуки, где Ямамото был завсегдатаем, но нет сведений, что он его посещал. Даже когда офицеры штаба устраивали там банкет, Угаки в дневнике отметил: «Командующий отсутствовал».

Старшина Бандо Садамаса однажды получил от адмирала заказ на изготовление дроби для охотничьего ружья. Адмирал даже торопил его:

— Ну как, готово?

Но на охоту так и не выбрался. По словам вестового Мацуямы, с ружьем на остров пострелять птиц ездил только начальник штаба Угаки.

Ямамото сидел затворником на корабле, играл в сёги с подчиненными и писал стихи-вака. В стихотворении, написанном в декабре 1942 года, есть строки:

Четыре года в море,
Где ревут шторма.
Забыл уже, каковы
Обычаи столицы...

Это песня тоски по дому. В то время Ямамото, запершись на корабле, видимо, чувствовал себя изгнанником.

У левой руки Ямамото не хватало двух пальцев, но Утида, делавший ему массаж, видел и множество шрамов на спине. Это были следы службы со времен русско-японской войны. Годы перегрузок начали сказываться на теле адмирала, которому скоро должно было исполниться шестьдесят.

По сравнению с адмиралом, у Утиды Мицугу возможностей сойти на берег было больше. Дзюдоисты под предлогом тренировок высаживались у храма Трук.

Это было свободнее, чем обычное увольнение, и Утида с товарищами, у которых водились деньги, заходили в дорогие частные рестораны у храма. Он часто ходил с Караки. Утида не пил и не играл, но в остальных развлечениях толк знал.

Именно во время такого увольнения Утида впервые попробовал дуриан.

Дуриан обладает специфическим запахом, но к его густой, маслянистой мякоти быстро привыкаешь. Он считается афродизиаком, и если переесть, может пойти кровь из носу.

— Эй, не кормите дурианом офицеров и старых старшин. Опасно, загрызут! — подшучивал Утида над молодыми вестовыми.

Дурианы, бананы, папайю, ананасы выменивали у островитян. Валютой служили мыло, набедренные повязки (фундоси) и сигареты.

— От каждого дивизиона построить по двое рабочих!

По команде трансляции выделенные матросы собирались на палубе, завтракали, брали бэнто (обед) и фляги, садились на катера и ехали на остров.

Помимо ежемесячного увольнения, на «Ямато» практиковались рабочие десанты. В основном строили аэродром на острове Харусима или работали на огороде на Нацусиме.

Аэродром на Харусиме строили на случай налётов; местных жителей тоже сгоняли толкать вагонетки.

На Нацусиме был «Огород Ямато». Чтобы восполнить дефицит свежих овощей, расчистили каменистый участок, посадили привезенные из метрополии семена и рассаду: батат, арбузы, дайкон, капусту, огурцы. Листовые овощи из-за жары и почвы росли плохо. Ботва вымахивала огромная, а клубни получались с мизинец.

Вечером возвращались на корабль, уставшие, но довольные тем, что вырвались из рутины.

При высадке на работы строго предупреждали не конфликтовать с местными. На других кораблях прецеденты были.

Например, если на тропинке или у дороги стояли скрещенные палки, это означало место свидания влюбленных, и заходить за этот знак было нельзя.

Случались контакты и с японскими поселенцами.

Сигнальщик Увако Масаёси подружился с семьей Ито из Гуммы. Муж работал кочегаром в котельной береговой базы флота, жена выращивала ананасы.

Супруги Ито жили на Нацусиме больше десяти лет, у них было восемь детей.

Увако Масаёси был маленьким и щуплым. В 18 лет, когда он пришел на медкомиссию добровольцем из глухой деревни в Хиросиме, его забраковали из-за веса — всего 43 кг. Но он остался в пункте приема до конца и умолял:

— Я быстро наберу вес! Пожалуйста, пропустите!

Его настойчивость победила.

Из-за худобы его прозвали «Ароматическая палочка» (cэнко), но в учебном отряде он окреп и поправился.

Он был мягким в общении и любил детей, поэтому дети семьи Ито к нему привязались.

Сходя на берег, он приносил им иголки, мыло, старые журналы, чему супруги Ито были очень рады. Его угощали обедом и чаем. На острове было плохо с водой, Ито собирали дождевую воду в большой бак и фильтровали. Увако даже отдавал им воду из своей фляги.

Возможно, глядя на семейный уют в доме Ито, 21-летний Увако вспоминал свой родной дом.

Многие матросы, видя дым над крышами японских домов на Нацусиме, тосковали по родине. Жизнь поселенцев, выращивающих тростник и ананасы, была нелёгкой, но для оторванных от дома солдат даже простые разговоры родителей с детьми были полны щемящей нежности. В такие моменты они остро чувствовали свою оторванность от нормальной жизни.

Нацусима находился под управлением Японии более 20 лет. Местные понимали по-японски, поэтому чувства чужбины не возникало.

На острове цвели деревья, которые местные называли «атобу». Японцы звали их «южной сакурой». Ствол и цветы напоминали вишню, но эта «сакура» цвела большую часть года и никогда не осыпалась.

Яркое солнце южных морей заставляло забыть, что в Японии уже наступила зима.

Микаса Ицуо из дивизиона противоминной артиллерии сходил на берег всего пару раз. Расчеты главного и противоминного калибров тренировались с утра до вечера, даже на стоянке. После ужина были ночные тренировки.

— Столько тренировались, а когда дошло до дела — всё пошло не так, — с горечью вспоминает Микаса.

Отрабатывали в основном прицеливание и стрельбу. В редкие свободные минуты Микаса наблюдал, как другие ловят рыбу. Раз в месяц, по воскресеньям после ужина, разрешалась рыбалка. Зрелище было грандиозное: 200–300 человек на палубе с удочками. Откуда брали столько удочек — загадка. Крючки делали из гнутых гвоздей, наживка — сардины.

Микасу отец с детства учил не убивать животных без нужды, поэтому он только смотрел. Чаще всего ловилась синяя рыба, которую звали «сира-адзи» (белая ставрида). У мусоропровода (скаппера), куда выбрасывали остатки пищи, вода кипела от рыбы. У гальюнов тоже плавали крупные рыбины. Знатоки со справочниками сортировали улов: это съедобно, это нет.

В вечер рыбалки полагалось пиво. Его пили под сашими из свежепойманной рыбы. Проблема была охладить пиво. Как-то раз привязали бутылки к тросу и опустили на дно. Стали тянуть — вытащили одни горлышки. На глубине бутылки лопались от давления.

Однажды к Микасе подошел старший матрос Уракава Хисао:

— Меня переводят! — радостно сообщил он.

— Куда?

Уракава по секрету рассказал.

Начальник штаба Угаки как-то показал с палубы на мини-подлодку, медленно ползущую по морю, и спросил матросов:

— Ну что, есть смельчаки на такой штуке плавать?

— Так точно! Дайте десять дней на подготовку, и я поплыву, — ответил Уракава.

— Вот как? — Угаки усмехнулся.

Эти сверхмалые подлодки (типов «Кайрю» или «Ко-хётэки») использовались для доставки продовольствия на Гуадалканал.

— Вот меня туда и назначили.

Уракава поспешно собирал вещи.

— Ты там не геройствуй особо, — напутствовал Микаса.

О судьбе Уракавы он больше ничего не слышал.

Микаса видел, как несколько горячих парней покидали «Ямато» таким образом. Они не могли вынести томительного ожидания на южном атолле.

Старший матрос Харада был одним из них. Он ушел в лётную школу (Ёкарэн).

Микаса случайно встретил его под мостом в Курэ, когда вернулся в Японию.

— Ты как здесь?

— Старшина Микаса, нельзя же вечно сидеть сложа руки, — рассмеялся Харада. — Я теперь на «Рэйсэне» летаю, авиабаза в Ивакуни.

— Ясно. Ну, ты там поосторожнее.

На том и расстались. Что стало с Харадой потом, Микаса не знает.

«Ямато» простоял на Труке больше четырёх месяцев. Хотя корабль был в полной боеготовности, жизнь текла размеренно, как в порту приписки: от «подъёма» до отбоя. Ожидание затянулось. Позже, сравнивая это время с жестокими боями, экипаж называл стоянку на Труке «пасторальной эпохой» или просто скукой.

Главным развлечением в череде тренировок была еда.

Камбуз для офицеров и мичманов был слева, для матросов — справа на верхней палубе.

На камбузе стояло шесть огромных паровых котлов для риса (на 6 то/108 л каждый), два таких же котла для гарнира и один котёл поменьше (на 2 то) для варки каши больным. В одном котле готовили на 500 человек.

Имелись две холодильные камеры для овощей и две для мяса (около 10 кв. м каждая, температура -10°C). Были также две камеры для свежих овощей (побольше) и две для рыбы.

Площадь и оборудование камбуза, рассчитанного на 2500 человек, поражали интендантов, переведённых с других кораблей.

Ассортимент в холодильниках был богатым. Рыба: скумбрия, ставрида, сардины, камбала, сельдь, сайра, форель, лакедра, рыба-сабля, тунец. Поскольку жарить рыбу долго, ее чаще варили.

Мясо: свинина, говядина, курятина, а также крольчатина и китовое мясо.

Калорийность рациона составляла 2800–3000 ккал. Основной продукт — рис с ячменем (70/30), 6 го (около 900 г) на человека. Овощей полагалось 300 г, мяса — 180 г, рыбы — 150 г.

Прием пищи: 7:00, 11:30, 17:00. Посуда алюминиевая: миска для риса, миска для супа, тарелка для второго, кружка.

Меню повторялось каждые 10 дней. Например, в воскресенье:

Завтрак:

Мисо-суп (лук, пекинская капуста, мисо)

Гарнир (морская капуста, цукудани — рыба в соевом соусе)

Соленья (дайкон)

Рис с ячменем

Обед:

Лакедра в соусе тэрияки

Варёная фасоль

Прозрачный суп (лакедра, лук, капуста)

Соленья (баклажаны)

Рис

Ужин:

Салат с ветчиной (ветчина, картофель, морковь, лук, горошек, консервированные мандарины)

Бифштек по-флотски (тушеная говядина с картофелем, морковью, луком, капустой)

Фрукты (яблоки)

Соленья (капуста)

Рис

По меркам воюющей Японии это было неслыханное изобилие. На ужин давали тэмпуру, карри, китайское рагу. Неудивительно, что все ветераны «Ямато» в один голос хвалят кормёжку.

Ужин, поданный Цудзи Масанобу, который адъютант назвал «особым», возможно, был обычным ужином штаба, а слова про «особый случай» были просто вежливой уловкой.

Интендант Маруно Сёхати, служивший на «Ямато» с достройки, был призывником 1940 года из Вакаямы. После учебки он попал на линкор «Исэ». Тогда говорили: «На линкоры идут тугодумы, шустрые — на эсминцы и крейсера».

«Чем на „Исэ“ служить, лучше в учебке удавиться» — пели тогда. Дедовщина на «Исэ» была жуткая. «Палкой духа» для молодого кока служила огромная лопатка для риса. Мыть рис, разделывать рыбу и мясо, выносить отходы, драить палубу, таскать продукты в холодильник — и так весь день, получая тумаки отовсюду, в грязном фартуке и босиком.

Вахта на камбузе — раз в четыре дня, подъем в 4 утра. Но новичок должен был встать раньше «старого» матроса 3-го класса (своего непосредственного начальника) и подготовить все к готовке.

Но чтобы сварить рис, нужен пар из котельной. А чтобы помыть всё — вода от насосов. Если механики не дадут пар и воду, камбуз встанет. Поэтому молодой кок должен был задобрить старослужащих из электромеханической БЧ. Это подношение на флотском жаргоне называли „ирокэ“ (букв. „обаяние“, здесь — взятка или „смазка“).

— Механики сидят в самом низу. У главного парового клапана спит дежурный старослужащий. Будишь его: «Прошу прощения, дайте пару, пожалуйста». Он сонный, злой. Чтобы он открыл вентиль, суешь ему мешок из парусины с консервами или сахаром. Без «смазки» пару не дадут, хоть тресни, — рассказывает Мидзутани Мунэясу, служивший коком в одно время с Маруно.

Маруно прослужил на «Исэ» полгода и в апреле 1941 года был переведен в формируемый экипаж «Ямато» 22-летним матросом-интендантом 3-го класса.

Сын как-то сказал ему:

— Пап, так ты кашеваром был?

Но Маруно гордится своей службой.

У коков были свои привилегии. Мясо получше (вырезка), рис повкуснее (со дна котла, но не самый низ, а слой в 10 см от края — там ячмень всплывает, рис остается). Есть можно было в любое время. Став «старым» матросом 3-го класса, он мог жарить себе тэмпуру.

Кстати, любимым блюдом экипажа была тэмпура, затем карри и сукияки.

Тэмпуру делали раз в 10 дней, и это была каторга. Начинали готовить сразу после обеда. Жарили в электрических котлах, но они грели слабо, дело шло медленно. Чтобы кляр хрустел, добавляли листья растений. Представьте: нажарить тэмпуры на 2500 человек! Коки, покрытые мукой и потом, жарили без передышки.

Изобилие продуктов на «Ямато» было очевидным, но иногда их становилось слишком много.

На флоте слово «инвентаризация» (проверка) священно. Людей, оружие, одежду считали дотошно. Ничего не должно быть лишним или недостающим. Особенно боялись проверки обмундирования: от шляпной коробки до ленточки — все 60 предметов должны быть на месте. Потерял капюшон в бою — неси новый или пиши объяснительную и готовься к побоям.

Дважды в год проводилась финансовая ревизия. Перед ней, чтобы подогнать остатки под отчетность, лишний ячмень со склада выбрасывали в море. Это тоже была работа интендантов — скрыть излишки, чтобы не урезали паек в будущем.

Перед ревизией Маруно и другие ночами выбрасывали ячмень. В Японии уже голодали. Их учили, что за выброшенный рис можно ослепнуть. Совесть мучила, но приказ есть приказ. Страшнее было попасться вахтенному офицеру.

Маруно крадучись тащил мешок к мусоропроводу. Мешок надо было вернуть пустым, поэтому высыпали только зерно.

«Прямо ниндзя какой-то», — думал он.

Мусоропровод называли «скаппер». Так же звали обжор: «Ну ты и скаппер!».

Отходы выбрасывали через скаппер каждую ночь. В походе это делали строго по правилам, чтобы не демаскировать флот мусором. Очистки и объедки сначала варили в котле, чтобы они напитались водой и утонули. Многие коки обжигались при этом.

На стоянке у скаппера интенданты ловили рыбу. Свежее сашими было еще одной привилегией.

На флоте было слово «гимбай» (серебряная муха) — воровство продуктов.

Взятка механикам — это «гимбай» чужими руками. Для матросов украсть еду у коков было спортом и кайфом.

Когда на Трук приходил транспорт с провизией, на погрузку сгоняли всех. Это был звездный час для «гимбая»: сахар, фрукты, консервы, тофу исчезали мгновенно.

— Голодными мы были, но еда водилась, — говорит ремонтник Фукумото Кадзухиро.

Молодые матросы вроде Фукумото по очереди пробирались на продовольственный склад. Воровали картошку, лук. Лук тонко резали, поливали украденным соевым соусом — деликатес! Для желудков, измученных тропической жарой, это было то, что надо. Ночью водонепроницаемые двери закрыты, но можно пролезть через лаз в комингсе (вероятно, имеется в виду лаз для шлангов или вентиляции, либо аварийный люк). Главное — не попасться интендантам. Принесешь добычу — «деды» довольны, и тебе перепадет.

— Не умеешь «гимбаить» — не солдат. А если принесешь говядину — старшины тебя на руках носить будут, — вспоминает Фукумото.

Говядину жарили в кубрике на шести свечках в тазике для умывания.

Тех, кто умудрялся украсть мясо, уважительно называли «гимбай-тё» (начальник по воровству). К таким старшины относились мягче, и даже «палкой духа» били не так сильно.

Приближался конец года. На Труке стояла жара, небо сияло синевой.

29 декабря на юте под тентом устроили мотицуки — приготовление ритуальных рисовых лепешек моти к Новому году.

Главными действующими лицами были силачи: дзюдоисты Утиды, сумоисты и гребцы.

Посмотреть на их слаженную работу пришли адмирал Ямамото и начальник штаба Угаки.

Утида переворачивал горячий рис в ступе быстро и ловко, заслужив аплодисменты.

Наделали много моти: и для подношений (кагами-моти), и обычных. Свежие мягкие лепешки с редькой и сладкой пастой попробовал и адмирал.

Готовые моти быстро сохнут, поэтому их сразу несли в морозилку, чтобы сохранить для новогоднего супа дзони.

Но пока их несли с самой верхней палубы на верхнюю, где был камбуз, на пути возникали мастера «гимбая». На каждом углу стояли часовые-интенданты, но моти всё равно исчезали. Говорили, что нужны часовые для охраны часовых.

Вечером адмирал спросил Утиду:

— У тебя дома, часом, не моти делали?

— Нет. Наоборот, железо ковали.

— Железо?

— Я ж говорил, кузнецы мы.

— А где ты так ловко научился рис переворачивать? — восхитился адмирал.

— В детстве к нам ходили бродячие артисты, делали трюки с моти. Я любил смотреть и запомнил.

— Трюкачи с моти? Интересно...

Адмирал очень заинтересовался.

Голова адмирала за время стоянки на Труке стала совсем седой.

В каютах адмирала и командира поставили кагами-моти, у трапа — сосну кадомацу.

Но 31 декабря в Токио, во дворце, начальники генштабов армии и флота Сугияма и Нагано в присутствии Императора приняли решение об эвакуации с Гуадалканала. До Ямамото дошла весть, что Император лично молился в храме Исэ.

«Услышав о том, что Его Величество лично молился в Исэ, я трепещу от страха и стыжусь своей неверности, от которой волосы мои побелели за одну ночь», — писал Ямамото в конце года.

В новогоднюю ночь лавку открыли, и была дана команда: «Экипажу разрешено спиртное».

— Хочу на передовую! Хочу умереть красиво! — кричали захмелевшие с непривычки матросы. Некоторые плакали.

Расстелили циновки, уселись в кружок. Бутылки саке и пива пустели одна за другой. Чины были забыты.

Разве флот нам не постыл?
Чашка — железяка,
Палки — бамбук.
Мы ж не Будды на алтаре,
Чтоб одной миской риса жить!
Ох, тоска-печаль!

Пели хором, громко. Новички и «старики» смотрели друг на друга и беспричинно смеялись. Смех сотрясал их тела.

Наступил февраль.

«Ямато» стоял на Труке уже больше пяти месяцев.

Эвакуация Гуадалканала получила название операция «Кэ». 1, 4 и 7 февраля эсминцы (всего 58 вымпелов) подходили к острову. Под ударами авиации противника один эсминец погиб, два были повреждены, но удалось вывезти 10 665 человек. Остров был оставлен. Японские вооружённые силы потеряли там 28 000 человек убитыми и умершими от болезней, 893 самолета, 2362 лётчика и 24 корабля.

После Мидуэя инициатива перешла к США, и сдача Гуадалканала ускорила падение империи.

От Перл-Харбора до начала битвы за Гуадалканал американский флот был неопытен, и японцы часто побеждали за счет выучки. Американцы считали, что Японии следовало бросить «Ямато» в бой на раннем этапе.

Но Ямамото не решился. Возможно, обжегшись на Мидуэе, он стал слишком осторожен. Сказывалась и скорость «Ямато» — 27 узлов.

Флот обычно жертвовал броней ради скорости, но «Ямато» строили по другой концепции — как неуязвимую крепость для линейного боя.

Однако после Перл-Харбора стратегия США изменилась: море стали контролировать авианосцы.

В боях за Гуадалканал Ямамото использовал быстрые эсминцы отчасти потому, что «Ямато» был медленнее их на 5 узлов.

Вопреки желаниям Ямамото, за время его пребывания на «Ямато» переломить ход войны не удалось. 30 ноября 1942 года он писал Хори Тэйкити:

«Прошел год войны. Мы дали им такую фору (гандикап), и теперь меня гложет тревога, что нас постепенно перемалывают».

Его пророчество о закате эры линкоров сбылось, но ирония судьбы заключалась в том, что у Японии не оставалось другой опоры, кроме этих самых линкоров.

Сидя затворником на «Ямато», Ямамото мрачно смотрел в будущее.

Осенью на «Ямато» сменился старпом и часть экипажа. В августе прибыл второй командир — Мацуда Тиаки. Но корабль по-прежнему неподвижно стоял в лагуне, огороженный сетями, превратившись в остров с адмиральским флагом. Ещё раз поясняется название главы.

11 февраля 1943 года, ровно через год после переноса флага на «Ямато», штаб Объединённого флота переехал на «Мусаси».

Слухи об этом ходили уже несколько дней.

Фудзимура Тэйдзи, наводчик зенитного орудия, служивший вестовым в кают-компании, однажды уговорил вестового адмирала дать ему примерить китель Ямамото, пока тот его гладил. Он смотрелся в зеркало, сияя от счастья.

Нагасака Китару вспоминал ночную ванну в адмиральской каюте, а Такахаси Хирому — спящего усталого адмирала с книгой о Кусуноки Масасигэ.

У каждого матроса остались свои воспоминания. Целый год они жили на одном корабле с командующим. Он всегда отвечал на их приветствия. Это рождало чувство близости и уважения.

Маруно Сёхати грустил, что больше не услышит оркестр за обедом.

Офицеры штаба и оркестр Хаяси перебрались на «Мусаси» заранее.

Экипаж, как и год назад, выстроился на самой верхней палубе. Адмирал и начальник штаба Угаки спустились по трапу, козыряя матросам.

Утиде показалось, что спина уходящего адмирала ссутулилась еще сильнее.

За несколько дней до этого, прощаясь, адмирал подарил Утиде свиток с каллиграфией («тягакэ») и кортик.

— Спасибо тебе за все, — сказал он.

На ножнах кортика было выгравировано «Исороку». Этот кортик позже сыграет роковую роль в судьбе Утиды, но тогда он этого не знал и просто молча провожал адмирала взглядом.

Белый катер отвалил от борта «Ямато» и заскользил по зеркальной глади к «Мусаси».

Флаг на мачте «Ямато» пополз вниз, а на мачте «Мусаси» взвился адмиральский штандарт.

С борта «Мусаси» донеслись звуки марша «Уми юкаба», исполняемого оркестром.

Отредактированно WindWarrior (25.02.2026 19:10:29)

Vinum написал:

#1668136
но можно оч-чень осторожно допустить, что какие-то фрагменты книги все-таки перетолмачивались на английский.

Я искал следы предыдущих изысканий в сети и не нашёл. Но поскольку не был уверен на все 100 - утверждение тут не категорическое ("насколько я знаю").
Что более серьёзное упущение - помимо упомянутого любительского перевода манги Kono Sekai no Katasumi ni есть официальный, выпущенный издательством AltGraph в 2020 году.
Переводчица там определённо старалась, жаль, что консультанта по теме ЯИФ у них не было.
Теперь про пересечения манги Фумиё Коно с книгой Дзюн Хэмми. Их не так много, но они есть.
Судзу видит «Ямато»:

Судзу чуть не арестовала военная полиция за то, что она рисовала корабли на рейде:

13-й квартал улицы Хондори (Асахи):

В книге было сравнение «Ямато» с Хайгаминэ, главной из высот вокруг Курэ. Дом семьи Ходзё именно на её склоне и находился.

Vinum написал:

#1668198
страницу с явлением "Ямато" отчетливо помню по две тыщи десятым

В самой Японии журнальная публикация этой манги шла в 2007-09 годах.

2

На «Ямато» погрузились солдаты 1-го отдельного смешанного полка, сформированного в Уцуномии.

Даже огромная верхняя палуба «Ямато» была забита битком: почти 2000 солдат, десятки грузовиков, десантные катера «Дайхацу», полевые орудия.

Оно Кадзуо из расчёта 127-мм зенитного орудия (6-й дивизион) с гордостью наблюдал, как армейцы таращат глаза на систему кондиционирования «Ямато» и новейшее зенитное вооружение.

Оно Кадзуо, родом из Химэдзи, прибыл на «Ямато» всего за несколько дней до выхода с Трука. Он сам только недавно закончил артиллерийскую школу в Йокосуке и ещё плохо знал корабль.

На его нагрудной бирке была красная полоса. Он был добровольцем категории «Токубэцу нэнсёхэй» («Специальный призыв юношей»), или сокращенно «Токунэнхэй», которому едва исполнилось 16 лет.

Обычно добровольцев брали с 16 лет, но осенью 1942 года, когда военная ситуация обострилась, флот начал набор юношей с 14 лет (по японскому счёту). Изначально планировалось, что после трёх лет обучения лучшие из них поступят в Военно-морскую академию в Этадзиме.

Конкурс среди мальчишек со всей страны, мечтавших об академии, был сто человек на место. Но осенью 1943 года, когда тучи войны сгустились, трёхлетнюю программу сократили до полутора лет, и юношей спешно отправили на фронт.

Оно на всю жизнь запомнил вид эскадры линкоров в лагуне Трук. Это была воплощенная мощь японского флота. Среди кораблей выделялись два, подавлявшие своим величием.

Это были «Ямато» и «Мусаси». Какой из двух гигантов «Ямато», Оно понять не мог.

— Наш корабль — тот, что справа впереди, — сказал его одногодка Такахаси Минору, где-то раздобывший информацию.

Из десятка с лишним «токунэнхэев», пришедших на «Ямато» вместе с Оно после учебного отряда Отакэ и школы в Йокосуке, до апреля 1945 года дожили только Такахаси Минору, Оно и ещё один парень.

Оно и Такахаси, с тревогой думая о предстоящей службе, завороженно смотрели на исполинский корабль.

С солдатами и грузом на борту «Ямато» вышел из Йокосуки на Трук в 6 утра 20 декабря. Погрузку продовольствия и боеприпасов, шедшую всю ночь, закончили раньше срока — экипаж хотел показать «сапогам» флотскую выучку.

Оно Кадзуо показалось, что в походе муштра стала жестче, а тон приказов — более боевым.

Солдаты разместились в кубриках, расстелив казенные одеяла, и были на удивление молчаливы. Когда матрос 1-го класса Оно проходил мимо, они вскакивали и вытягивались по стойке смирно, отдавая честь. У Оно сжалось сердце, когда он увидел среди них людей возраста своего отца. Это наверняка были призванные из запаса.

Многие из них впервые вышли в море, и вскоре после выхода их начала мучить морская болезнь. По всей палубе расставили ведра, но стоило одному начать, как цепная реакция валила остальных. Один пожилой солдат с запавшими глазами, которого рвало уже одной желчью, выглядел совсем плохо.

— Вы в порядке? — не удержался Оно.

— Простите... Уже все нормально, — ответил солдат с измученным, темным лицом.

При погрузке солдаты, обвязавшись веревками, затаскивали на борт горы зеленого бамбука. Когда матросы спросили, зачем это, те серьезно ответили:

— Приказ: в случае чего связать из этого бамбука плоты.

— Вы что, смеетесь? «Ямато» — непотопляемый линкор! — возмущались моряки.

А старшины ворчали, чтобы армейцы слышали:

— Символ Императорского флота превратили в грузовик для пехоты и барахла. Позорище!

Присутствие пехоты вскоре дало о себе знать невыносимой вонью.

На «Ямато» гальюны располагались на каждой палубе в носу, в центре и в корме. Уборкой занимались матросы, а старшего называли «кавая-бантё» (начальник гальюна).

Солдаты, впервые увидевшие унитазы европейского типа, не знали, как ими пользоваться, и наваливали кучи выше краев, как гору Фудзи.

После доклада «начальника гальюна» пристыженные солдаты вместе с дежурными матросами бросились отмывать уборные.

Ходит байка, что дежурство по гальюну использовали для мести вредным старшинам.

Случай произошел, когда «начальником гальюна» был Хосокава Сюдзи, номер расчёта 127-мм орудия, призывник 1943 года. Один старшина, любивший издеваться над матросами, довел многих до слёз.

Однажды ночью, после поверки, когда шла уборка, этот старшина влетел в гальюн. Хосокава подмигнул товарищам.

Старшина увидел натянутую веревку и табличку «Закрыто».

— Эй, пусти...

— Виноват, идёт уборка, — невозмутимо ответил Хосокава.

Нарушать правила, когда идёт уборка, нельзя даже старослужащему.

— Тьфу ты! Открывай! — попытался надавить старшина, но безуспешно.

— Ладно, побегу в центральный!

От носа до центра на 263-метровом гиганте бежать метров шестьдесят. Пока старшина бежал, Хосокава позвонил дежурным в центральный гальюн:

— Эй, к вам клиент бежит, вешайте табличку!

Когда запыхавшийся старшина добежал, его встретила та же табличка «Закрыто».

Когда солдатам дали первый обед на «Ямато», они вытаращили глаза:

— Сегодня что, праздник на корабле?

Роскошь флотского стола поразила их.

— И что, мясо и рыбу дают каждый день?! — восклицали они и на следующий день.

За день до прибытия на Трук «Ямато» внезапно сотряс глухой удар в правый борт.

Из переговорных труб разнесся рёв зуммера боевой тревоги, и все заняли боевые посты.

Вскоре по трансляции объявили:

— Торпедное попадание в правый борт в районе миделя.

После этого дали отбой.

— Мы не утонем? — дрожащим голосом спросил один пожилой солдат у «токунэнхэя» Оно.

— Не бойтесь. «Ямато» — лучший корабль в мире, ему одна-две торпеды как слону дробина! — бравировал Оно, хотя сам пережил такое впервые.

Солдат, успокоенный его уверенностью, сказал:

— Верно... Вы такой молодой, а держитесь молодцом.

В его взгляде читалась тоска по сыну, оставленному дома.

Оно вдруг стало стыдно за свою браваду. В голосе солдата звучала жалость к нему, 16-летнему мальчишке с детским лицом.

Атаковала «Ямато» американская подлодка «Скейт», дежурившая у Трука. Командир «Скейта» стал первым американцем, увидевшим «Ямато» в перископ, хотя деталей он рассмотреть не смог. Для «Ямато» это была первая атака противника и первое повреждение.

Торпеда попала в правый борт под третьей башней ГК. Затопило кормовое машинное отделение и погреб третьей башни, но корабль, не сбавляя хода, шёл на 18 узлах к Труку.

Многие матросы даже не заметили попадания. Узнав о нем позже, они лишь укрепились в вере в «непотопляемый линкор»:

— Получил торпеду и даже хода не сбавил! Вот это «Ямато»!

Рано утром 25 декабря корабль прибыл на Трук, и солдат высадили на катера.

«Ямато» встречал на Труке второй Новый год. В конце года, как и в прошлый раз, дзюдоисты и сумоисты устроили на юте приготовление моти. Три дня праздников экипаж ел суп дзони с моти и белый рис.

Оно Кадзуо и другие новички вместо еды обливались потом, разнося блюда.

1 января 1944 года после поклонения в корабельном храме прошли соревнования. Победившим дивизионам вручали по ящику пива.

Утида участвовал в сумо и выступил отлично. Но адмирала Ямамото, который в прошлом году смотрел на них с первого ряда, уже не было.

10 января 1944 года «Ямато» вышел в Курэ на ремонт. Повреждение от торпеды не мешало ходу. Через шесть дней он благополучно прибыл в Курэ.

Однако док был занят, и пришлось ждать 20 дней.

В док корабль вошел только 28 января. После постановки на кильблоки воду откачали. Каждый день рабочие арсенала в водолазных костюмах спускались под воду, устанавливая подпорки.

Экипаж «Ямато» тоже помогал: чистили оружие, скребками счищали с днища ракушки и водоросли.

Среди работавших был и зенитчик Морисита Хисаси, доброволец 1943 года.

Морисита поразился, увидев «Ямато» в сухом доке целиком. Днище было двойным и выдавалось в стороны, придавая кораблю странный вид. Раздутое брюхо напоминало змею, проглотившую лягушку.

Осмотр места попадания показал, что противоторпедный буль был разрушен, а броневые плиты за ним вогнуты внутрь. Красная краска ниже ватерлинии облупилась, и красивым корабль назвать было нельзя.

Для матроса 2-го класса Мориситы самым ярким впечатлением от дока стал бартер с рабочими. После взрыва линкора «Муцу» на Хасирадзиме в июне прошлого года и взрыва погребов на эсминце «Акидзуки» в Курэ, рабочих на проходной обыскивали строжайше. Но они все равно умудрялись проносить вещи с гражданки и менять их на товары из корабельной лавки. Не совсем понятно, что тут имелось в виду под взрывом на «Акидзуки». Эскадренный миноносец «Акидзуки» был тяжело повреждён торпедами американской ПЛ «Наутилус» 19 января 1943 года и его ремонт в арсенале Сасэбо был завершён только 23 октября (для этого была использована носовая часть строящегося однотипного эсминца «Симоцуки»). В Курэ он заходил только в период с 7 по 11 ноября. Корабль погиб в сражении у мыса Энганьо 25 октября 1944 года.

Установщик трубки в расчёте 127-мм орудия Цубои Хэйдзи (призванный из учителей) в перерыве пошёл на корму, опутанную кабелями и шлангами. В доке сверкали синие вспышки сварки, грохот клепальных молотков отдавался в кишках.

— Эй, Цубои-кун!

Цубои подумал, что это кто-то из одногодок с «Ямато». Кубрики были разбросаны по разным палубам, и встретить своих было трудно. Обернувшись, он увидел Осаки Мицуясу, своего земляка из деревни Гого (префектура Миэ), в рабочей робе.

Цубои обрадовался встрече. Осаки, зная, что его все равно призовут, пошел работать в арсенал в 1941-м, чтобы возиться с любимыми машинами.

— Ты когда на «Ямато» попал?

— В июле 43-го. На зенитках.

— Самолеты сбиваешь? А я этот корабль строил. С главным калибром намучились.

Осаки рассказал, что при залпе трех орудий башни ударная волна сбивала снаряд среднего орудия с траектории. Поэтому сделали так, чтобы при залпе сначала стреляло среднее, а через 0,3 секунды — боковые. Объяснение принципа работы устройства задержки выстрела.

— Надо же, какие тонкости, — удивился Цубои.

Поговорив о пушках и порадовавшись встрече, друзья разошлись.

Пока «Ямато» был в ремонте, американцы высадились на Кваджелейне (Маршалловы острова), и к 6 февраля гарнизон погиб.

Адмирал Кога понял, что удержать Маршалловы острова невозможно. После падения Кваджелейна над Труком нагло, на большой высоте, прошел разведчик B-24, сделал круг и ушёл. Это означало скорый налёт.

Кога решил перенести линию обороны на рубеж Огасавара — Марианские острова — Каролинские острова и перебазировать флот на Палау. Корабли срочно покинули лагуну: «Мусаси» ушел в Йокосуку, «Нагато» и остальные — на Палау и в Сингапур (Линга).

Вскоре Трук подвергся сокрушительному удару. 17 февраля, через семь дней после ухода «Мусаси», 450 самолетов с американских авианосцев атаковали атолл.

Авиация на островах Нацусима (Дублон) и Харусима (Моэн) была уничтожена, сгорели и самолёты, ожидавшие переброски на юг. За два дня боев были потоплены крейсер «Нака», 9 боевых кораблей и 31 транспорт. Трук, который называли «японским Перл-Харбором», перестал существовать как база.

Главные силы флота спаслись, но 50-тысячный гарнизон Трука оказался в блокаде, как и Рабаул.

После ухода американцев белоснежные пляжи и пальмовые рощи превратились в выжженную землю. Черный дым от горящих нефтехранилищ застилал небо.

Весть о разгроме Трука дошла до экипажа «Ямато» в доке Курэ.

«Ямато» провел на Труке в общей сложности 13 месяцев — треть своей жизни. Все это время он простоял пришвартованным к бочке, лишь изредка выходя в лагуну для тренировок. Это была скучная, пасторальная жизнь на пороге войны.

Для Утиды это было место общения с адмиралом Ямамото. Самукай вспоминал, как менял платок на бананы. Увако переживал за семью Ито.

Что стало с прекрасным зеленым островом? Живы ли дети в японской школе, островитяне, женщины из бараков?

Для юных «токунэнхэев» Оно и Такахаси Трук был первой в жизни базой. А те солдаты из Уцуномии, которых везли в Кавиенг... Не остались ли они брошенными на Труке?

Экипаж «Ямато» скорбел о Труке, как о родном доме.

Пока «Ямато» стоял у стенки после выхода из дока, пришел слух о гибели адмирала Коги. В конце марта, перед налетом на Палау, штаб отправил корабли на север, а сам вылетел на двух летающих лодках в Давао. Самолет с адмиралом попал в шторм и пропал без вести.

За два года и четыре месяца войны флот потерял двух главнокомандующих. После гибели Коги адмиралы больше не командовали флотом с мостика линкора. Третьим командующим стал Тоёда Соэму, бывший в начале войны начальником округа Курэ. Он поднял свой флаг на легком крейсере «Оёдо» в Токийском заливе, не выходя в море на линкорах.

1-й флот, созданный еще при Того Хэйхатиро, был расформирован. «Ямато» и «Мусаси» вошли в состав 1-й дивизии линкоров 2-го флота.

Сменился и командир «Ямато». 25 января, во время стоянки в доке, капитан 1-го ранга Оно сдал дела четвёртому командиру, капитану 1-го ранга Морисите Нобуэю.

Отредактированно WindWarrior (17.02.2026 22:15:31)

4

На следующее утро, 24 октября, в 8:10 наблюдатели «Ямато» обнаружили три вражеских самолёта-разведчика.

Самолёты, похожие на чёрные рисовые зернышки в далеком небе, сделали широкий круг, словно присматриваясь к флоту, а затем, видимо, закончив разведку, улетели на восток.

В то утро, еще затемно, зенитчик Морисита Хисаси и его товарищи переоделись в боевую форму. На поясе — противогаз, в карманах кителя — вата, марля, бинты и косынка для оказания первой помощи при ранении.

Морисита рассовал за пазуху семь амулетов в фиолетовых мешочках, присланных матерью, в том числе из храмов Нарита-сан и Исэ. Заняв свое место у спаренного 13-мм пулемёта правого борта, он первым делом погладил ствол и сказал:

— Ну, дружище, сегодня вся надежда на тебя.

Наводчик, главный матрос Оиси, известный любитель выпить, плеснул на ствол припасенный для особого случая виски — «на удачу». В тексте именно ウィスキー, «виски». Ко временам ВМВ в Японии уже велось производство данного крепкого алкогольного напитка, например, винокурней «Ямадзаки» компании «Сантори».

Старшина 2-й статьи Киносита из артпогреба, опытный старшина, напутствовал:

— Патронов навалом. Стреляйте, не жалейте!

Когда Морисита только пришёл на «Ямато», он начинал подносчиком в погребе. Старшина Киносита в обычной жизни был добродушным дядькой, похожим на сельского жителя, но на тренировках спуску не давал.

Сто дней в Линга были особенно суровыми. Стрельбы по данным радара, с корректировкой самолётом-разведчиком — всё как в реальном бою. Стреляли боевыми по конусу, который тащил самолет. Однажды 13-мм пулемёт Мориситы перебил трос у самого конуса. Тогда Киносита похвалил его:

— А ты молодец, зауважал.

Морисита почувствовал себя мужчиной. Мысль о том, что изнурительные тренировки наконец пригодятся, заставила его напрячься.

Старшина Киносита, чтобы взбодриться, залпом выпил стакан виски, налитый Оиси.

Флот шел на восток по морю Сибуян в походном ордере: линкоры и крейсера в центре, эсминцы кольцом вокруг.

«Мусаси» шел справа за кормой «Ямато».

Тёмно-синее море было спокойным, как масло, небо — безоблачным.

В это время адмирал Хэлси, командующий американским флотом, отдал приказ:

«Всем силам: атакуйте, только атакуйте! Удачи!»

В 10:05 наблюдатели «Ямато» обнаружили строй вражеских самолётов. Сигнал о воздушной тревоге был передан всем кораблям.

— Приготовиться к отражению воздушной атаки!

Вместе с ревом зуммера стволы зенитных орудий и МЗА поднялись в небо.

— 13-мм пулемёт № 2 к бою готов!

После доклада на ЦАП прозвучал напряжённый голос:

— Вражеская группа приближается!

Морисита и другие зенитчики впились взглядами в небо, пытаясь уловить чёрные точки. Видеть, как враг пикирует на тебя, страшно, но ждать атаки, затаив дыхание, — еще невыносимее.

Первая волна атаковала в 10:26. Когда флот подходил к проливу севернее острова Таблас, на него обрушились 45 истребителей, пикировщиков и торпедоносцев. Удар был нацелен на «Ямато», «Мусаси», «Нагато» и «Мёко».

Зенитки и МЗА открыли шквальный огонь.

Корабль наполнился оглушительным грохотом. Снаряды рвались в небе, усеивая лазурь моря Сибуян чёрными облачками разрывов и осколками. Вражеские самолёты снова и снова заходили в атаку сквозь стену огня.

В воде потянулись белые следы торпед.

— Пикировщик! Идет на нас! — крикнул главный сигнальщик Ватанабэ Сиро.

Командир Морисита на мостике ПВО, не вынимая сигареты изо рта, своим характерным хрипловатым голосом скомандовал:

— Лево на борт! Самый полный!

Он отдавал команды, словно рассчитывая траектории торпед.

Корабль сильно кренился, уклоняясь от бомб и торпед, но маневры командира были настолько искусны, что старпом Номура восхищенно цокнул языком:

— Это просто чудо какое-то!

В это время на «Ямато» поступило экстренное сообщение с «Мусаси»:

— ПОЛУЧИЛ ПОПАДАНИЕ ТОРПЕДЫ, БОЕСПОСОБНОСТЬ НЕ ПОТЕРЯЛ.

Торпеда попала в правый борт «Мусаси» ближе к корме.

— ПОПАДАНИЕ ТОРПЕДЫ В ПРАВЫЙ БОРТ В КОРМУ. ХОД 15 УЗЛОВ.

Следом торпеду получил крейсер «Мёко».

Первый налёт длился около 20 минут.

Флагман 5-й дивизии крейсеров «Мёко», поврежденный в самом начале, вышел из боя. Ему приказали самостоятельно возвращаться в Бруней. «Мусаси», получивший торпеду, серьёзных повреждений корпуса не имел, но от сотрясения заклинило визир центральной наводки ГК, что сделало невозможной эффективную стрельбу осколочно-зажительными снарядами типа 3 главным калибром.

В наступившей жуткой тишине, когда смолк грохот разрывов и выстрелов, командир башни ПМК Микаса Ицуо закурил.

Из-за ветра и нервного напряжения сигарета сгорела мгновенно. Форма насквозь пропиталась потом.

Напряжение спало, и лица артиллеристов снова стали человеческими.

Открыли люк в задней части башни, чтобы проветрить. По очереди сходили в импровизированный туалет под башней — банку с морской водой, привязанную, чтобы не упала. Туда же бросали окурки.

Во время первой атаки противоминный калибр не успел открыть огонь, и снаряды остались в стволах. Если бы это были бронебойные, можно было бы оставить, но зенитные снаряды имеют дистанционные трубки, которые устанавливаются каждый раз по-новому, а боезапас ограничен — всего 30 снарядов на ствол. Тратить их впустую было нельзя, поэтому нужно было разрядить орудия банником через дуло. Для этого пришлось залезть на крышу 2-й башни ГК, оттуда перебраться на ствол 155-мм орудия и работать, сидя на нём верхом.

Перед началом второй волны (в 12:06) матрос 1-го класса Ямада Минору замешкался и остался сидеть на стволе.

— Ямада, быстрее! — заорал Микаса, обеспечивавший связь с башней.

Пока Ямада слезал, башня начала поворачиваться, и он застрял.

От крыши башни ГК до дульного среза было далеко.

Старшина Нагарэда протянул руку, но до Ямады было не достать.

— Ямада, смотри вперед и ползи потихоньку! Давай, ещё немного!

Нагарэда ухватил его за шиворот и втащил на крышу башни.

Ямада, белый как мел, заглянул в амбразуру прицела и тихо сказал:

— Виноват, командир.

— Быстро внутрь, сейчас начнётся!

Командир батареи Токуда хлопнул ввалившегося в боевое отделение Ямаду по плечу и сказал только:

— Больше наружу не выходи.

Боевой пост Ямады Минору был в перегрузочном отделении.

По-хорошему, ему следовало бы врезать, но на этого 40-летнего резервиста невозможно было сердиться.

Позади места горизонтального наводчика находился люк в перегрузочное отделение.

Иногда Микаса заглядывал вниз и видел Ямаду, который, вцепившись в трап, с тревогой смотрел наверх.

Он сидел там один. В бою ему оставалось только следить за манометром гидравлики, и от одиночества ему было ещё страшнее.

После первой атаки он спросил с нескрываемым ужасом:

— Жутко как. Мы выживем?

— Выживем, — ответил Микаса. — А если помрём, то все вместе. Ты не один.

Ямада слабо кивнул.

Микаса был счастливчиком: пройдя путь от достройки «Ямато» на плаву до последнего похода, он ни разу не видел своими глазами смерти или крови товарищей.

Если бы Микасу спросили о его боевом кредо, он бы ответил:

— Вращать башню плавно, быстро, мягко, резко и всегда бесстрастно следуя за указателем.

Даже при резких маневрах уклонения Микаса твердил себе: «Плавно, бесстрастно», работая маховиком.

Целью противоминного калибра были торпедоносцы в строю или перед сбросом торпед.

Противоминная артиллерия считалась слабым местом «Ямато», поэтому при модернизации в Курэ элеваторы защитили 200-мм крышками (в тексте «200 м», но это явно опечатка). Также для усиления ПВО сняли две бортовые башни 155-мм, заменив их на три 127-мм спаренные установки (шесть стволов) с каждого борта и добавив 25-мм автоматы.

— Воздушная тревога!

По кораблю разнёсся сигнал, нагнетая напряжение.

На этот раз орудия Микасы тоже изрыгнули пламя.

Вражеские самолеты атаковали прицельно «Ямато» и «Мусаси». Микаса подумал, что огромные широкие корабли слишком заметны с воздуха. Самолёты носились как хищные звери, поливая палубы пулемётным огнем.

Хатанака Масатака (зенитчик у 3-й башни ГК с левого борта) с изумлением наблюдал за яростью атаки.

— А они хороши, черти!

Американские пилоты вызывали невольное уважение.

Самолёты пикировали так низко, что Хатанака мог разглядеть лица пилотов.

Они налетали волна за волной. Вражеские трассы скрещивались с трассами «Ямато», образуя огненный дождь.

Боевой пост 13-мм пулемёта № 2 Мориситы находился по бокам от боевой рубки (ПВО-поста) на мостике.

Командир расчёта, старшина 2-й статьи Такахаси, был сражён осколками близкого разрыва.

— Командир!

Морисита закричал. Изо рта старшины хлынула кровь, он умер мгновенно.

Медлить было нельзя. Наводчик, главный матрос Оиси, принял командование, а Морисита занял место наводчика.

В этот момент на мостик спикировал истребитель. Морисита нажал на гашетку. Он не знал, попал или нет, но стрелял не переставая.

Прямое попадание пришлось в 127-мм зенитную установку № 5 (правый борт, корма). Бомба пробила щит. Один из 12 номеров расчёта, подносчик матрос 1-го класса Ито, упал. Осколок, срикошетив от палубы, пробил ему кисть руки. Кровь закапала на настил.

Цубои Хэйдзи, установщик трубок в расчёте, стоявший рядом, закусил губу: вот и у них первый раненый.

Ему хотелось броситься на помощь, но бой продолжался.

— Ито, прости! Потерпи немного!

— Я в порядке! — мужественно ответил 17-летний паренёк.

Цубои стоял спиной к стенке башни, перед ним были приборы и казенник, поэтому он не видел, что происходит снаружи. Неизвестность пугала ещё больше. От непрерывного грохота и запаха сгоревшего пороха можно было сойти с ума.

Налёт длился меньше 10 минут, но показался вечностью.

Стрельба стихла, гул моторов удалился.

— Живой... — выдохнул Цубои. В ушах звенело, перепонки, казалось, лопнули от грохота.

— Эй, отведите Ито в медпункт! — приказал командир группы Уэдэ Соко.

— Я сам дойду. Позаботьтесь об остальном!

Прижимая раненую руку, Ито побежал в лазарет.

Коти Сюндзи был на первом мостике. После гибели «Атаго» штабы 2-го флота и 1-й дивизии линкоров объединились, и на мостике было не протолкнуться от офицеров. Коти, ведшему журнал боевых действий, было тесно среди начальства.

Справа сидел адмирал Курита, слева — адмирал Угаки.

Командир Морисита и адмирал Угаки были в белой форме без спасательных жилетов. Это контрастировало с Куритой и его штабом, одетыми в жилеты. Коти заметил, что Курита выглядит усталым и подавленным.

Перед выходом он переболел лихорадкой денге и ещё не оправился, да к тому же купание в мазуте после потопления корабля сил не прибавило.

Коти услышал чей-то голос:

— «Мусаси» плох.

Яростные атаки врага сосредоточились на «Ямато» и «Мусаси».

«Ямато», уклоняясь от торпед, закладывал виражи на полном ходу, сильно кренясь. Каждый раз Коти восхищался мастерством командира. Спокойствие Мориситы вселяло уверенность. Но Коти тревожило одно: флот громят, а наших самолетов нет.

В это время штаб на «Ямато», потеряв терпение, отправил радиограмму флоту Одзавы и Юго-Западному флоту:

«ВРАЖЕСКАЯ ПАЛУБНАЯ АВИАЦИЯ НЕПРЕРЫВНО АТАКУЕТ ТОРПЕДАМИ. ЗАПРАШИВАЮ ДАННЫЕ О ПРОТИВНИКЕ И СРОЧНУЮ АТАКУ ВАШИМИ СИЛАМИ».

Во второй волне «Ямато» уклонился от всех торпед и бомб, а «Мусаси» получил две бомбы и три торпеды в левый борт.

«Ямато» получил попадание бомбы во время третьей волны. Бомба ударила в носовую часть справа от башни ГК № 1.

Микаса услышал взрыв в носу. Открыв смотровую щель, он увидел дым из пробоины возле люка в кубрик его 4-го дивизиона. Хорошо, что они убрали оттуда всё горючее.

Из люка выполз член аварийной партии в дыхательном аппарате и упал на палубу. Из-под его маски шёл дым.

«Такого жестокого боя я еще не видел», — вздохнул Микаса.

Попадание бомбы не повлияло на скорость «Ямато». Но взрывом снесло один 25-мм автомат вместе с расчётом.

Четвертая, пятая волна накатывали одна за другой. Строй рассыпался, корабли кружили, уворачиваясь друг от друга.

В башне Микасы артиллеристы, обливаясь потом, заряжали и стреляли. Зенитки и пулемёты вели непрерывный огонь.

Матросы почти не видели самолётов — все внимание было приковано к механизмам.

В пятой волне участвовало, казалось, более 200 самолетов.

Вдруг наступила тишина. Всё заволокло жёлтым дымом.

Микаса вылез из башни. Глубоко вздохнув, он огляделся и заметил на палубе что-то тускло блестящее на солнце. Это был искорёженный, обгоревший ствол пулемёта — видимо, залетел от близкого разрыва.

Микаса поднял глаза и застыл.

Прямо по курсу был «Мусаси». Он выглядел ужасно. Нос до первой башни ушел под воду.

— Сколько же он словил... — прошептал кто-то сзади. На лице матроса блестело то ли пот, то ли слёзы.

Микаса подумал, что их ждёт та же участь. Через десять минут, завтра или через месяц — вопрос времени.

Он вспомнил слова из приказа перед выходом:

«Империя сто лет лелеяла свой флот... Ныне настал час решающей битвы... Я пойду впереди и жду от каждого доблести...»

Я ел казенный рис девять лет и четыре месяца...

Вдруг Микасу осенило.

— Почему «Мусаси» прямо по курсу?

Флот должен идти на восток.

— Что происходит?

Он понял, что флот развернулся на запад.

В 15:48 адмирал Курита отдал приказ:

«ВВИДУ СИТУАЦИИ С ВОЗДУШНЫМИ АТАКАМИ ВРЕМЕННО ОТХОЖУ НА ЗАПАД В ОЖИДАНИИ РЕЗУЛЬТАТОВ АТАКИ ДРУЖЕСТВЕННЫХ СИЛ».

Через некоторое время флот снова развернулся.

Начальник штаба Коянаги Томидзи в книге «Флот Куриты» пишет:

«В 17:15 командующий вдруг сказал: „Пора поворачивать обратно“. Мы снова легли на восточный курс к проливу Сан-Бернардино. Через час пришла депеша от Объединённого флота: „ВЕРЯ В БОЖЕСТВЕННУЮ ПОМОЩЬ, ВСЕМ СИЛАМ АТАКОВАТЬ“. Решимость штаба флота стала ясна».

Флот Куриты совершил четыре поворота, что после войны породило споры о «загадочном развороте». В эфире царил хаос ложных донесений. Этот эпизод подробно разобран в книге Фукуды Юкихиро «Объединённый флот: Сражения у Мариан и Лейте». Автор, бывший лейтенант интендантской службы с крейсера «Хагуро», вёл журнал боевых действий на мостике и детально восстановил хронологию.

Когда ветераны «Ямато» вспоминают Лейте, они всегда говорят о гибели «Мусаси» и о том, как «Ямато» впервые пустил в ход главный калибр (здесь, вероятно, речь о стрельбе шрапнелью по самолетам или о бое у Самара на следующий день; в тексте пока описывается только воздушный бой).

Коти Сюндзи (первый мостик):

— После обеда они навалились всей стаей. Когда мы проходили мимо «Мусаси», он уже потерял ход. Мы бросили его... Я подумал: когда-нибудь и «Ямато» так же бросят.

Идзумото Томэо (РЛС ОНЦ № 22):

— На закате я видел, как «Мусаси» погружается носом. «Мусаси» утонул, но мне и в голову не приходило, что «Ямато» может утонуть. Нас так надрессировали: «Ямато» не тонет.

Хатта Тоёсаку (установщик трубок в расчёте 127-мм орудия):

— Когда «Мусаси» накрыли, я испугался. Но за «Ямато» страха не было. Командир дивизиона говорил (хоть так и нельзя), что экипаж «Мусаси» плохо обучен. И пушек у них меньше было, наверное.

Оно Токуо (25-мм зенитный автомат):

— Американцы били только «Мусаси». Как львы в саванне: выбирают того, кто отбился от стада. И ещё, помните, «Мусаси» перекрасился перед выходом? Может, он стал заметнее?

Хосоя Таро (15-м дальномер, вестовой командира):

— С таким командиром, как Морисита, мы были спокойны. «Ямато» неповоротлив, но он умудрялся проходить между торпедами. Это было нечто. Я видел, что «Мусаси» плох, но о гибели узнал позже. На посту не поговоришь. Но тогда впервые закралась мысль: значит, и непотопляемые тонут. Словно чары развеялись.

Накатани Кэнсукэ (кормовой автомат):

— Мы верили в непотопляемость, и это был шок. «Что, „Мусаси“ тонет?!» — все были в ужасе.

Ивамото Масао (наводчик прицела ГК):

— Честно говоря, до Лейте я думал, что «Ямато» утопить невозможно. Но на деле, хоть мы и не утонули, бомбы и торпеды мы словили. Тогда я впервые понял: любой корабль, как его ни называй, может пойти ко дну.

Это воспоминания, записанные спустя 30 лет.

Однотипный линкор «Мусаси» затонул. Он ушел на дно моря Сибуян (13°07' с.ш., 122°32' в.д.) на глубину 800 метров. Погибли командир контр-адмирал Иногути Тосихира и 279 членов экипажа. В это число входят и 117 спасенных с крейсера «Мая». Так в тексте, но это ошибка. На «Мусаси» погибло 1023 члена экипажа и 117 спасённых из экипажа потопленного крейсера «Мая». Более точная глубина на месте гибели линкора — 910 метров.

Адмирал Угаки, служивший с Ямамото на обоих линкорах, записал в дневнике:

«Увы, я потерял свою половину! Нет мне прощения. Но он пал, став щитом для „Ямато“. Сегодня не повезло „Мусаси“, завтра черёд „Ямато“. Рано или поздно оба они примут на себя удар врага. Это бесконечно грустно, но в безрассудной битве иначе нельзя. Если завтра „Ямато“ постигнет та же участь, и у меня останется только „Нагато“, это уже не будет дивизией, и моё существование как командующего потеряет смысл. Я твёрдо решил, что „Ямато“ станет моим местом смерти, и я разделю судьбу корабля».

Многие на «Ямато» уважали Угаки.

После Лейте Угаки командовал 5-м воздушным флотом. В апреле 1945-го, во время последнего похода «Ямато» к Окинаве, он, проигнорировав приказ штаба Объединённого флота «Прикрытие истребителями — ноль», под свою ответственность выслал 15 истребителей прикрытия. Среди пилотов он отправил сына адмирала Ито Сэйити (командующего флотом на «Ямато»), чтобы тот защищал отца. Вечером 15 августа 1945 года, уже после указа о капитуляции, Угаки вылетел с базы Оита во главе 11 пикировщиков «Суйсэй» в последнюю атаку на Окинаву и не вернулся. В руках он сжимал короткий меч (вакидзаси), подаренный адмиралом Ямамото.

Флот Куриты прошёл пролив Сан-Бернардино (между Лусоном и Самаром) ночью, в кильватерном строю, с эсминцами в авангарде. Шли без огней, в полной боевой готовности, затаив дыхание. Все ждали атаки подлодок, нервы были на пределе, но врага не было.

Микаса расстелил циновку в башне и прилёг. Железо было твёрдым.

Часы показывали за полночь. Из-за маневров в море Сибуян прорыв в залив Лейте сдвинулся на 11 утра. Наступило 25 октября — день решительного боя. Сердце колотилось.

Как там на тесном мостике «шишки» — Курита, Угаки, Морисита? Нам-то проще: сказали стрелять — стреляй. А пока можно и поболтать.

Говорили, что в носовом насосном отделении перекачки топлива заперт матрос-механик — люк заклинило или затопило выход. По телефону сказали, что у него есть вода и галеты, но откачать воду на ходу нельзя. Каково ему там одному, в железном мешке?

«Ямато» получил два попадания. В третьем налете — в нос справа, потом — пробило левый борт в носовой части у ватерлинии. Приняли 3000 тонн воды, но контрзатоплением крен выровняли, нос осел всего на 80 сантиметров.

После боя Микаса ходил смотреть пробоину у первой башни. Трап в правый кубрик был разбит. У левого трапа, возле лазарета, бурлила белая пена — пробоина в жилой палубе ниже. Раньше, когда было четыре башни ПМК, там жили артиллеристы 2-й башни.

«Мисо-суп на ужин был вкусный», — подумал он, слушая шум волн за бортом.

Удивительно, как коки умудрились приготовить ужин вовремя после такого боя.

Микаса не знал истории про главного казначея Исиду Цунэо и коков.

Исида хотел задержать ужин из-за налёта, но старшина Маруно Сёхати и остальные интенданты взбунтовались:

— Для солдата еда — главная радость! Если ужин задержится, они подумают, что мы даже рис сварить не можем, и упадут духом!

Исида сдался. Камбуз превратился в поле боя: старослужащие, обычно раздававшие тумаки, бегали в мыле наравне с молодыми.

Для Маруно сражение при Лейте отличалась от других только масштабом. Он не видел боя, сидя внутри, и верил, что линкор не утонет. Обед (рисовые колобки в бамбуковых листьях, по два на брата) готовили под грохот орудий, от которого дрожал живот, но за работой страха не было. За обедом чумазые матросы прибегали в перерывах между атаками.

Наводчик визирной колонки № 6 Миятакэ Сёити (позже сменил имя на Масакацу) во время разворота видел «Мусаси» в сумерках. Огня и дыма не было, но нос ушел в воду. Корабль выглядел беспомощным, но Миятакэ не думал, что он утонет. Эсминец рядом с ним казался игрушечным.

В Линга они отрабатывали буксировку «Ямато» «Мусаси» и наоборот.

Миятакэ как-то был на «Мусаси» по обмену опытом. Был в первой башне — точь-в-точь как на «Ямато». Он чувствовал, что «Ямато» — старший брат, а «Мусаси» — младший.

«Как там мама в Химэдзи?» — вдруг подумалось ему.

Миятакэ был призывником из Химэдзи. На медкомиссии в городском холле, где собралось 2000 человек (в Химэдзи стояла 10-я пехотная дивизия), годных по классу А (годен без ограничений) было мало. Но Миятакэ, учившийся в вечерней школе, прошёл легко.

— Куда хочешь? — спросил офицер.

Пехота — топать пешком, кавалерия — лошади, которых он боялся, обоз, артиллерия...

— Куда Родина пошлет, — браво ответил он.

— Здоров, умен, воля твердая. Класс А!

Тётки из «Женская ассоциация национальной обороны» в белых фартуках захлопали.

Его прочили в гвардию, но из-за «семейных обстоятельств» отправили на флот.

Обстоятельством была сестра, переболевшая в детстве энцефалитом. Она отстала в развитии и училась в одном классе с Миятакэ.

Мать плакала от счастья, что сына признали годным.

На «Ямато» он перешёл с линкора «Хюга» в 1942-м. Впервые он увидел «Ямато» с палубы «Хюги» 8 декабря 1941-го, когда тот возвращался с испытаний.

— Справа по борту корабль № 1! — объявили тогда.

Слухи ходили фантастические: «30 узлов вперёд, 2 назад, 1 вбок!». Все мечтали на него попасть.

Миятакэ и не надеялся, но ему повезло.

На «Ямато» были его одногодка Караки и земляк Утида. В 1943-м Миятакэ выиграл флотские соревнования и получил красную лакированную чашечку с надписью «Корабль Ямато».

Мать писала часто, даже на Трук письма доходили. Она писала на рулонной бумаге кистью, в старинном стиле: «Как поживаешь, сын мой?».

— Опять тебе рулон прислали! — смеялись товарищи.

В каждом письме был амулет. У него их скопилась гора: Нарита, Исэ... Узнав, что мать совершает обряд «стократного паломничества» (хякудо-маири) ради него, Миятакэ прослезился.

За четыре года службы он понимал важность Лейте.

— Потеряем Филиппины — лишимся нефти, и Японии конец, — говорили офицеры.

Перед тем как добраться до Лейте, один за другим выбыли «Атаго», «Такао», «Мая», на второй день досталось «Мёко» и «Мусаси», мелькнула мысль:

«Следующий — „Ямато“?»

Но это была мимолётная мысль, общая для всех.

«Во сколько мы вчера обедали?» — подумал Миятакэ и, сморенный усталостью, уснул.

Утида в ту ночь не мог уснуть.

Он вспоминал тренировки в Линга. Перед походом секцию дзюдо распустили.

Каждый вечер были «построения» и битье. Даже Утиду, бывшего тогда «палубным», ударил старослужащий-старшина.

Однажды ночью старшина Кадзи Томисабуро взял пожарный брандспойт с латунным наконечником:

— Утида, не обижайся, — и ударил его по заднице.

Хотел лёгонько, но попал по пояснице. Такой штукой можно убить.

Утида, обычно спокойный, впал в ярость. Кровь бросилась в голову. Он вырвал брандспойт и заорал:

— Мы можем сдохнуть через минуту, а ты нас бьёшь?!

Он погнал старшину по палубе:

— Думаешь, побои помогут победить?

И избил его до крови.

Ночевал он на боевом посту. Утром не пошёл на завтрак. Пришел командир группы.

— Меня так избили, что я ходить не могу. Хочешь, чтоб я ел — неси сюда.

Никакого почтения к чинам не осталось.

Пришли командир дивизиона Иида и офицер Сакаи.

— Мы знаем, что случилось. Остынь.

С началом операции «построения» прекратились.

— На войне лучше, хоть не бьют, — говорили новички.

Утида тосковал по временам дзюдо.

Его пост — строенный 25-мм автомат № 9 по левому борту. Раньше он стоял на палубе, теперь его вынесли на спонсон за борт. Рядом с мостиком. Расчет: командир, наводчик, горизонтальщик, заряжающие.

Сражение для Утиды началось утром 23-го. Он умывался на палубе, когда грохнуло. Слева по курсу взлетел столб воды и люди.

Это был «Атаго». Вечером с эсминца на борт поднялся какой-то начальник, которого вели под руки.

— Кто это? — спросил Утида.

Потом узнал — Курита.

Утида думал, что флагман — «Мусаси», и только тогда узнал про «Атаго». Ему казалось, что «Мусаси» специально подставляли как флагман, поэтому его так атаковали.

Бой в море Сибуян показал ему мощь войны, но страха он не чувствовал. Ужас пришел после 25-го.

Пролив Палаван показался ему уже родного залива Исэ. Он восхищался, как Морисита уворачивается от бомб.

Глядя, как пули взбивают воду, он думал:

«Надо же, а попасть-то не так просто».

Враг мазал, но и свои мазали из-за качки. Это бесило.

Но Мориситу он зауважал безмерно после первых морских похорон.

Первым погибшим на «Ямато» в этом сражении стал старший матрос Ясухара, наводчик.

Пуля прошла навылет. Он был ещё жив, когда его принесли в лазарет.

Утида прибежал туда.

— Ясухара-кун...

Тот лишь странно рассмеялся. Вид у него был неживой. Врач покачал головой.

Утида вспомнил: в интендантской службе есть младший брат Ясухары, Такэси.

Утида попросил командира:

— Разрешите брату попрощаться.

— Разрешаю.

Утида договорился с интендантами и привел брата. Тот шёл молча.

У входа в лазарет брат замер. Даже здесь он помнил о субординации.

— Чего встал? Разрешение есть, заходи!

Брат сделал шаг, увидел умирающего и, забыв, что он солдат, бросился к нему:

— Брат!..

Ясухара открыл глаза и протянул руку.

Он что-то сказал, но Утида не расслышал за плачем брата. Мальчишке было лет 16.

Утида заплакал. Он никогда не видел встречи братьев на поле боя.

Брат, забыв про офицеров, вцепился в Ясухару:

— Не умирай!

Утида не выдержал и вышел.

Ясухара умер до полудня.

Вечером по приказу командира состоялись похороны. Обычно о смерти рядового докладывали только боцману, но тут узнал сам Морисита.

Тело завернули в одеяло и накрыли флагом. К ногам привязали учебный снаряд.

Церемония проходила на правом шканцах (офицерская территория).

Утида удивился: неужели командир так расчувствовался из-за первого погибшего?

Правый борт — только для офицеров.

«Командир... Вот оно что...»

Морисита хоронил простого матроса как офицера. И сам командовал церемонией.

Он собирался перерубить канат, держащий доску с телом, и подозвал брата Ясухары. Поставил рядом и дал ему тоже коснуться каната.

Сигнальщик сыграл «Смерть воина» («Иноти во сутэтэ» — скорбная мелодия).

Доску наклонили, тело скользнуло в воду.

— Брат! Брат!

Мальчишка бежал по палубе, глядя на исчезающий сверток.

Утида плакал. Плакал и капитан Морисита.

Тело, увлекаемое снарядом, ушло в глубину.

Отредактированно WindWarrior (21.02.2026 23:00:07)

Vinum написал:

#1668400
каким образом спонсон удержался на поверхности? Тем более что чуть дальше он превращается в плот с людьми.

В оригинале в обоих случаях используется термин 円形の機銃座 (энкэй но кидзюдза) - "круглая площадка/платформа пулемётов/зенитных автоматов". Переделал оба предложения для однозначности.
Круглыми были платформы спаренных автоматов, стоявших к началу войны, при усилении ПВО ставились уже восьмиугольные платформы, более простые в производстве.
По интерпретации:
1) высоты бортов сорванной взрывом платформы и лишившейся самого автомата могло хватить для положительной плавучести;
2) плавал какой-то другой обломок, похожий со стороны на платформу;
3) ненадёжность рассказа очевидца спустя почти 40 лет.
Носовая надстройка "Мая" времён сражения в заливе Лейте, там было много восьмиугольных платформ.