5

По мере того как флот Куриты продвигался на юг вдоль восточного побережья острова Самар, погода начала портиться.

Перед рассветом они находились чуть более чем в четырёх часах хода от входа в залив Лейте.

После восхода солнца экипаж «Ямато» завтракал.

На море было ещё сумрачно.

Артиллеристы башни противоминного калибра переговаривались за едой:

— Как ворвёмся в залив Лейте, дадим им прикурить по полной!

— Покажем им наш «дух Ямато»!

— Эй, если у нас «дух Ямато», то у америкашек какой дух?

Матросы смеялись, подбадривая друг друга.

Их лица, не мытые уже три дня, блестели от пота и жира.

Микаса улыбнулся.

Все вроде бы готовы к смерти, но каждый в глубине души уверен, что сам-то он уцелеет. Наверное, только так и можно воевать.

Прошлой ночью они прошли пролив Сан-Бернардино, буквально молясь богам, но, выйдя из него, вопреки ожиданиям, не встретили вражеских авианосцев. Микасе казалось, что он спит, и от этого было еще тревожнее.

На рассвете флот, ведомый «Ямато», шёл на юг к Лейте мимо побережья Самара.

На свинцово-серой глади моря выделялись только белые буруны от форштевней. То тут, то там висели пелены шквалов.

Микасе почему-то казалось, что эти шквалы изменят судьбу флота.

В командно-дальномерном посту на топе фок-мачты наблюдатель Накамура Сёсукэ, всматривавшийся в горизонт, вдруг закричал:

— Вижу на горизонте точки, похожие на горошины!

Главный визирщик Мурата Мотоки, горизонтальный визирщик Иэда Масароку, установщик поправок и командир расчёта Такэсигэ Тюдзи, наводчик прицела Ивамото Масао и корректировщик Кобаяси Кэн по очереди прильнули к бинокулярам.

Действительно, на светлеющем море были видны крошечные точки-горошины.

— Это же мачты, да? — с волнением спросил горизонтальщик Иэда у наводчика Мураты.

— Мачты. Точно, вражеские мачты!

Отчетливо были видны перекрестия на верхушках мачт.

— Господин командир артиллерийской БЧ! На горизонте мачты! — доложил Мурата.

Снизу поднялся главный сигнальщик.

— Без сомнения, мачты, — подтвердил он и доложил: — Семь мачт. Пеленг 25 градусов, дистанция 37 000 метров.

В это же время «Нагато» и другие корабли также обнаружили на горизонте мачты, похожие на вражеские.

С «Нагато» передали по телефону:

— ВИЖУ МАЧТЫ. ПЕЛЕНГ ОТ НАС 120 ГРАДУСОВ, ДИСТАНЦИЯ 32 000 МЕТРОВ.

Но на мостике «Ямато» царила мертвая тишина.

Силуэты в биноклях походили на вражеские авианосцы, но командование, видимо, настолько не ожидало встретить здесь авианосцы противника, что не могло поверить своим глазам.

— Не соединение ли это Одзавы? — пробормотал кто-то из офицеров штаба.

Наблюдатели в КДП видели, как дистанция сокращается. Показались надстройки авианосцев, а вскоре и полётные палубы, уставленные самолётами.

Но с мостика не поступало никаких приказов.

Удерживая вражеские авианосцы в перекрестии прицела, Мурата и Иэда скрежетали зубами от досады:

— Что за бред?! Они там на мостике слепые, что ли?!

Почему нет приказа открыть огонь?

— Вражеские авианосцы ложатся на левый борт, уходят! — доложили наблюдатели.

И одновременно из КДП закричали:

— Стреляем! Дайте стрелять!

Командир артиллерийской БЧ Номура повторял:

— Отставить, отставить!

На мостике командующий 1-й дивизией Угаки с раздражением переводил взгляд то на Куриту и его штаб, то на противника.

Начальник штаба Коянаги заметил состояние Угаки и что-то шепнул Курите.

— Угаки-кун, бери командование боем 1-й дивизии на себя, — сказал Курита.

Угаки тут же скомандовал:

— 1-й дивизии приготовиться к стрельбе!

Командир Морисита звонко и радостно скомандовал:

— Открыть огонь!

— Цель — вражеские авианосцы! Дистанция 38 000 метров! — крикнул командир артиллерийской БЧ Номура.

Главный калибр немедленно дал первый залп.

«Ямато» полным ходом шёл на сближение, поэтому цель находилась прямо по курсу. В залпе участвовали шесть орудий первой и второй установок ГК, третья (кормовая) башня стрелять не могла.

Главный калибр «Ямато» изрыгнул пламя.

Грохот залпа потряс весь флот.

Самолёт-корректировщик, запущенный с «Ямато», доложил: «Первый залп — накрытие!»

Когда раздался залп ГК, у Утиды перехватило дыхание. Ему хотелось закричать: «Не уйдёте, гады!»

— Первый залп ГК — накрытие! Вражеский авианосец получил сильный крен!

Хотя это не было мгновенным уничтожением, сообщение по трансляции вызвало ликование экипажа.

В башне Микасы артиллеристы прыгали от радости.

— Теперь наша очередь!

Жара в башне нарастала. В предвкушении боя кровь кипела.

Микаса крутил маховик горизонтальной наводки, следуя за указателем.

Замигал сигнал готовности к стрельбе в носовом секторе.

— Не сходится! — в ужасе понял Микаса.

Указатель цели и указатель башни не совпадали, а значит, стрелять было нельзя.

Микаса побледнел.

Его люди в поте лица зарядили орудия, а он не может выстрелить? Разве навыки, отточенные годами изнурительных тренировок без выходных (по флотской поговорке „понедельник, понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, пятница“), были не для этого момента?

Микаса затаил дыхание. Прошло всего две-три секунды, но они показались вечностью.

«Не терять хладнокровия. Плавно, быстро, мягко...»

Раздался залп противоминного калибра.

Башня непрерывно изрыгала огонь то вправо, то влево.

Артиллеристы, обливаясь потом, как заведённые досылали снаряды, и орудия стреляли.

Вслед за «Ямато» и «Нагато» огонь открыл «Харуна». Эсминец «Джонстон» скрылся в дыму и столбах воды от разрывов.

— МЫ УНИЧТОЖИЛИ ВРАЖЕСКИЙ КРЕЙСЕР! — прогремело по трансляции.

Однако «Джонстон» был лишь тяжело повреждён, но не потоплен. На «Ямато» приняли эсминец за крейсер, а когда тот мгновенно скрылся в дымовой завесе, решили, что он пошёл ко дну.

***

В этот момент налетел сильный шквал.

Из-за шквала и дымовой завесы видимость упала до нуля.

— Проклятье, шквал... — простонали в КДП.

Горизонтальщик Иэда прильнул к своему 12-сантиметровому монокуляру, дожидаясь просвета в дыму и дожде.

Вражеские авианосцы точно там, но где именно?

— Даже погода за них!

По лбу Иэды катился липкий пот.

Вдруг раздался истошный крик сигнальщика:

— «Харуна» сближается!

Каким-то образом «Харуна» на полном ходу мчался прямо на «Ямато».

Оба линкора шли на максимальной скорости.

«Столкновение!»

В последнее мгновение «Ямато» заложил руль вправо и чудом разминулся с «Харуной».

«Харуна» прошёл параллельным курсом борт о борт, затем отвернул и умчался вдаль.

Оказалось, что «Харуна», шедший слева сзади, увеличил ход, пытаясь перехватить вражеские авианосцы. При этом он не заметил, что «Ямато» тоже повернул влево в погоне за врагом, и их курсы пересеклись.

Артиллерийский бой после обнаружения противника продлился чуть больше десяти минут. Потеряв врага из виду, флот Куриты прекратил огонь.

Из-за невыносимой жары в башне Микаса открыл смотровую щель.

Он посмотрел вперед: ни своих, ни чужих, всё заволокло стеной дождя.

Вскоре шквал прошёл.

Флот возобновил артиллерийский огонь.

«Ямато» изменил курс, словно идя на таран. Но американцы тоже не дремали: посыпались ответные снаряды.

В районе матросского камбуза по правому борту «Ямато» поднялся чёрный дым. Снаряд упал и в районе ангара для шлюпок, но не взорвался.

Незадолго до восьми часов наблюдатель закричал:

— Торпеды! Идут на нас!

Шесть пенных следов, словно из ниоткуда, прочертили поверхность моря.

— Лево на борт! Самый полный! — крикнул Морисита в переговорную трубу из поста ПВО.

Отвернуть вправо навстречу торпедам или влево, уходя от них? Поняв, что уклониться маневром не успеет, Морисита резко положил руль влево на 90 градусов, пропуская торпеды параллельно бортам. Четыре торпеды шли вдоль правого борта, две — вдоль левого, с той же скоростью, что и «Ямато» (26 узлов). У американской торпеды Mark 15 действительно был режим со скоростью 26,5 узлов для стрельбы на максимальную дальность.

— Что за черепашьи торпеды! — выругался Морисита. Корабль не мог маневрировать.

Японские кислородные торпеды давали 42 узла (обычные — 35), поэтому он рассчитывал, что они быстро обгонят линкор. Но эти торпеды, выпущенные американским эсминцем по крейсеру «Хагуро», плелись еле-еле.

Идти параллельным курсом с торпедами, да еще и в сторону, противоположную врагу, в самый разгар боя — ситуация была непредвиденной.

«Прошло около десяти минут, но они показались мне целым днем», — писал Угаки. Можно представить разочарование адмирала, сжимающего бинокль на мостике и смотрящего на пустой горизонт.

Американские авианосцы вышли из-под шквала и под прикрытием дымовой завесы уходили на юг.

«Конго» и «Тонэ» яростно преследовали их, ведя огонь.

«Ямато» запустил самолёт-корректировщик для разведки, но тот был атакован вражескими истребителями.

Бой разгорелся с ещё большей яростью, чем накануне.

«Ямато» дал залп главным калибром по силуэтам, мелькающим в дымовой завесе.

Но авианосцы умело уклонялись. Это были небольшие эскортные авианосцы, маневренные и юркие, поэтому прямых попаданий не было. Когда снаряды падали рядом, вода окрашивалась в яркие цвета (в снаряды добавляли краситель для определения падений).

Говорят, американские матросы, глядя на это, кричали:

— Эй, япошки стреляют по нам в «Техниколоре»!

Чуть позже восьми часов «Ямато» прошёл мимо места гибели эскортного авианосца «Гэмбиер Бэй».

Американские матросы облепили корму тонущего корабля, многие уже барахтались в воде, хватаясь за обломки.

В этот момент заговорили зенитные автоматы «Ямато».

Команды «Начать стрельбу» с мостика не было, но автоматы стреляли.

Командир Морисита опешил:

— Прекратить огонь! Отставить!!

Стрельба смолкла.

Огонь открыл 9-й автомат Утиды и его товарищей.

Перед этим один из его наводчиков был убит пулемётной очередью с самолёта, и Утиде ударила в голову кровь.

Японские моряки, оказавшись в воде, умирают молча, а эти американцы машут руками и кричат: «Хэллоу!». Это вывело его из себя.

Утида переключил управление с визирной колонки на локальное и открыл огонь по воде.

***

В следующем налете зенитчик Морисита был ранен. Вражеский самолет спикировал прямо на их 13-мм спаренный пулемёт с правого борта.

Морисита попытался поймать его в прицел и рухнул.

Он потерял сознание.

Сколько прошло времени — пара минут или больше десятка — он не помнил. Память провалилась.

Очнувшись, он потянулся к шее и нащупал липкую кровь.

— Ты жив? — с тревогой спросил кто-то рядом.

— Ага... — хотел ответить он, но из горла вырвался лишь хрип.

Тем не менее руки рефлекторно достали из кармана вату. Он вывалился из-за пулемёта. Прижав вату к ране, он снова отключился.

Очнулся от боли в груди.

Над ним склонилось лицо главного врача.

Ему вкололи несколько доз кардиостимулятора, и он пришёл в себя.

Врач ножницами разрезал на нем форму и бельё — именно тогда пропал амулет из храма Нарита. Лицо Мориситы полностью замотали бинтами.

Его погрузили в плетеную бамбуковую люльку и спустили на лифте.

Он помнил, как его внесли во временный лазарет на средней палубе, а потом опять провал.

— Воды... Воды...

Голоса вернули его к реальности.

Он лежал под трапом в лазарете.

«Слышу нормально».

Но что с глазами?

Морисита с тревогой поднял руку и чуть сдвинул бинт над левым глазом.

«Левый видит».

Он приподнял бинт выше.

«Правый тоже».

Он успокоился. Раз глаза и уши целы — жить будет.

Успокоившись, он почувствовал жуткую жажду.

— Воды... Воды... — стонали вокруг.

— Воды... Дайте воды, — хрипло выдавил Морисита.

После нескольких попыток кто-то влил ему в рот немного воды. Она была холодной и невероятно вкусной.

Средняя палуба ходила ходуном — артиллерийский бой продолжался. Был слышен грохот выстрелов.

На Мориситу внезапно накатил дикий страх.

Когда лежишь в беспомощности, ничего не делая, страх берёт своё. На боевом посту он и подумать не мог, что может быть так страшно. Его била неудержимая дрожь.

***

Наводчик визирной колонки Миятакэ Сёити понял, что ранен, сразу после окончания третьего налёта.

В этом налете они сбили «Хеллдайвер».

Когда атака была отбита, командир расчёта докладывает на мостик:

— Израсходовано столько-то снарядов, потерь в людях и технике нет, сбит один самолёт.

После доклада Миятакэ взял недоеденный рисовый колобок перепачканной в пороховой гари рукой и запихнул в рот. Некоторые пили саке для храбрости.

Жуя рис, он почувствовал, что правая нога чешется.

Он машинально потер ногу. Рука провалилась в плоть. На белой перчатке остался кусок мяса.

— Командир, кажись, меня зацепило.

Офицер обернулся:

— Куда?

Увидев окровавленную перчатку, спросил:

— В руку?

— Никак нет, в ногу.

Из-за противоосколочного жилета он не мог наклониться. Когда он наконец откинулся назад, увидел, что штанины на обеих ногах разорваны в клочья и пропитаны кровью.

Командир побледнел. Трёх минут не прошло, как он доложил, что потерь нет.

Санитары были заняты другими ранеными и пришли не сразу.

Миятакэ вытащили из расчета и положили на палубу.

Перед сражением в заливе Лейте с палубы содрали линолеум, оставив голое железо.

Полуденное солнце раскалило металл. Кровотечение усилилось, сознание Миятакэ начало мутиться.

Вокруг с тревожными лицами толпились его одногодки, в том числе Караки Масааки.

Как только Миятакэ закрывал глаза, проваливаясь в небытие, кто-то бил его по щекам. Он снова открывал глаза.

Офицер твердил: «Спать нельзя!» и вливал ему в рот воду из фляг, выданных каждому на время боя. Челюсти не слушались, вода попадала в нос. Зато он не отключался.

Наконец пришли санитары, положили его в такую же плетёную люльку, как Мориситу, и отнесли в лазарет.

Все амулеты, присланные матерью, пропитались кровью, а деревянная дощечка из Нарита-сан раскололась надвое.

В медицинской карте Миятакэ эта рана описана так:

Медицинская карта Курэ № 4700. Бывший старшина 1-й статьи ВМФ Миятакэ Сёити.

Диагноз: Сквозное осколочное ранение правого бедра, слепое осколочное ранение левой голени с оскольчатым переломом большеберцовой кости, осложненное повреждением большеберцового нерва справа.

Получено 25 октября 1944 года в ходе сражения у Филиппин в результате разрыва авиабомбы во время службы на линкоре «Ямато».

***

После третьего налёта флот Куриты внезапно повернул на север. Этому предшествовал приказ от 09:11:

«ВСЕМ СИЛАМ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНО СОБРАТЬСЯ. КУРС СЕВЕР. СКОРОСТЬ 20 УЗЛОВ».

Вскоре после этого корабли подверглись непрерывным атакам с воздуха, и сбор занял два часа. Флот лёг на курс 225 градусов, направляясь к заливу Лейте. А через два с лишним часа произошёл тот самый разворот.

— По трансляции объявили, что мы идём на север атаковать вражеское авианосное соединение. Это всё, что мы знали о развороте, — рассказывает старшина Микаса.

Официальная история гласит, что была получена радиограмма о нахождении на севере крупного соединения противника, включая авианосцы. Но никакого соединения там не было.

Микаса продолжает:

— Когда же мы встретим эти авианосцы? Бой — это настрой. Я твердил себе: «Не расслабляться!», но, признаться, напряжение спало. Мы понесли такие потери, чтобы прорваться в залив Лейте. И вот, когда цель была перед носом, нам сказали: «Идем на север бить авианосцы». Но американцы продолжали бомбить нас и там.

В 11:36 штаб 2-го флота отправил в штаб Объединённого флота телеграмму:

«ПЕРВОЕ НАБЕГОВОЕ СОЕДИНЕНИЕ ОТМЕНЯЕТ ПРОРЫВ В ЗАЛИВ ЛЕЙТЕ. ИДЕМ НА СЕВЕР ВДОЛЬ ВОСТОЧНОГО ПОБЕРЕЖЬЯ САМАРА ДЛЯ ПОИСКА И УНИЧТОЖЕНИЯ АВИАНОСНОГО СОЕДИНЕНИЯ ПРОТИВНИКА, ПОСЛЕ ЧЕГО ПРОЙДЁМ ПРОЛИВОМ САН-БЕРНАРДИНО».

Они собирались вернуться туда, откуда с таким трудом вышли ночью в кильватерном строю.

Адмирал Угаки, находившийся на мостике, спросил начальника штаба Коянаги:

— Начальник штаба, мы идем на север?

В его тоне сквозил упрек: разве враг не на юге?

— Да, мы идём на север, — ответил за него адмирал Курита.

В своём дневнике Угаки записал:

«Снова заколебались, отменили прорыв в залив Лейте и пошли на север вдоль восточного берега Самара, курс ноль градусов, чтобы искать мифическое авианосное соединение».

И в качестве приписки добавил:

«Я считал, что следовало продолжать преследование. Находясь на одном мостике, я сильно раздражался, видя недостаток боевого духа и решительности (у командования флотом). Если мысли об экономии топлива выходят на первый план, ноги сами собой поворачивают к Сан-Бернардино. А ведь если бы мы уничтожили врага, эсминцы могли бы заправиться от линкоров ночью».

Эти строки выдают истинные чувства Угаки.

Многие молодые офицеры тоже были в бешенстве:

— Какой еще возврат?! Что за чушь?!

Бывший командир батареи ПМК Фукаи Сюнносукэ вспоминает:

— Мы шли в бой с мыслью, что ворвёмся в залив Лейте и погибнем, уничтожив их транспорты и авианосцы. И вдруг перед самой целью, под надуманным предлогом, мы разворачиваемся! Мы, молодые офицеры, страшно разругались со командиром артиллерийской БЧ Номурой. Мы кричали, что штабные творят дичь. Но всех, кто тогда возмущался, по возвращении в Курэ списали на берег. Почти всех отправили в самое пекло, на верную смерть.

Одним из них был земляк Фукаи из Такахаси (префектура Окаяма), командир дивизиона на «Ямато». По возвращении в Курэ его отправили в морскую пехоту на Филиппины, где он и погиб. Тогда перевод туда был равносилен смертному приговору.

Фукаи добавляет:

— Из тех, кто тогда спорил со штабными и артиллеристом, в живых остался, наверное, только я один.

***

Горизонтальщик КДП Иэда Масароку даже спустя 40 лет после войны не может простить того разворота на север.

Как и на рассвете, в тот момент наблюдатели в КДП снова обнаружили вражеские корабли.

Главный визирщик Мурата Мотоки доложил:

— Господин командир артиллерийской БЧ! Мачты вражеских линкоров, пеленг 90 градусов по левому борту!

Номура Дзиро тоже увидел две мачты крупных кораблей на фоне острова Самар. Навели 15-метровый дальномер — дистанция составила в среднем 40 000 метров, что было в пределах досягаемости главного калибра.

Номура через вестового передал на мостик:

— Левый борт 95 градусов, вражеские крупные корабли, дистанция 40 000 метров. Главный калибр к бою готов.

И стал ждать приказа. Но мостик ответил молчанием.

Позже, когда флот вернулся в Бруней, адмирал Угаки спросил Номуру:

— Командир артиллерийской БЧ, те вражеские линкоры, что мы видели на отходе от Лейте... они действительно там были?

Номура ответил:

— Так точно. Визирщик Мурата тоже их видел.

В своей послевоенной книге «Море скорби» Номура пишет, что лицо Угаки при этих словах выразило глубочайшее сожаление.

«Вполне понятно, что я и все артиллеристы до конца дней будем оплакивать этот упущенный шанс, который больше никогда не повторится».

Иэда Масароку говорит:

— Утром 25-го по приказу Мориситы мы открыли огонь. Первый же залп накрыл цель, один корабль накренился. Если бы мы продолжили стрелять, могли бы уничтожить их всех. Потом, когда мы снова увидели мачты, штаб не смог решить, свои это или чужие. Я настаивал на стрельбе... Горько осознавать, что из-за бездарности командования мы упустили врага, который был прямо перед нами. После войны я встретил Номуру-сана и спросил его о том решении, но внятного ответа так и не получил.

Угаки тогда решил, что мачты, замеченные Иэдой, принадлежат южному соединению («флоту Нисимуры»), идущему на восток. Офицеры штаба признали, что мачты и трубы действительно похожи на линкоры типа «Пенсильвания», но решили, что корабль всего один, и предпочли погнаться за призрачным авианосным соединением на севере.

Однако Угаки, согласившись с доводами штаба, видимо, засомневался.

В дневнике он записал:

«Раз так, следовало убедиться. Я до сих пор жалею, что мы не приказали гидросамолёту с „Ямато“, отправленному 20 минут назад на разведку к северу от Лейте, проверить эту цель, и не сблизились с ней сами».

Мачты, которые увидел ГКДП «Ямато», принадлежали американским линкорам «Теннесси», «Калифорния», «Пенсильвания» и пяти тяжёлым крейсерам. Это соединение под командованием контр-адмирала Олдендорфа только что, минувшей ночью, уничтожило флот Нисимуры в проливе Суригао и теперь шло от залива Лейте.

2-е набеговое соединение Нисимуры (тихоходные старые линкоры «Фусо» и «Ямасиро», тяжёлый крейсер «Могами») шло южным маршрутом, чтобы соединиться с Куритой в заливе Лейте. Но поскольку Курита запаздывал, Нисимура прорвался в пролив в одиночку и был уничтожен. Уцелел лишь эсминец «Сигурэ». Адмирал Нисимура и командиры «Ямасиро», «Фусо» и «Могами» погибли.

Авианосное соединение Одзавы в этот день блестяще выполнило роль приманки, уведя флот Хэлси на север, и было полностью разгромлено.

Американцы продолжали атаковать уходящий на север флот Куриты.

2-й флот потерял тяжёлые крейсера «Судзуя», «Тёкай», «Тикума» и эсминец «Новаки», тяжелый крейсер «Кумано» был сильно повреждён.

После последней атаки (около 16:00) флот Куриты направился к проливу Сан-Бернардино.

В стороне пролива небо полыхало закатом.

Микаса смотрел на багровый горизонт.

Тяжёлый крейсер «Кумано», получивший торпеду в носовую оконечность и отставший от строя, был для него родным: он служил на нём в ноябре 1937 года еще при достройке в Кобэ. На эсминце «Симакадзэ», который горел после попадания бомбы, был его одногодка старшина Сумида.

— Эй, Микаса...

Обернувшись, он увидел старшину зенитчиков Кобаяси. Кобаяси был его одногодкой.

— Смотри...

Кобаяси показал на следы пулемётной очереди на палубе.

Здесь открытый 25-мм автомат вел дуэль с самолетом.

Кобаяси понизил голос:

— Одного нашего убило. Только что.

Кровь на палубе смыли морской водой.

Заметив кусок плоти, прилипший к вентиляционной трубе, Кобаяси сказал:

— Вроде всё убрали, а вот...

Он завернул останки в носовой платок и спрятал в карман.

— Слушай, если найдешь американскую пулю, оставь её торчать в палубе на память, — попросил Микаса. Этот Кобаяси тоже погибнет в следующих боях.

Башня № 1 не пострадала, зенитных снарядов оставалось еще половина боекомплекта.

В 21:30 флот прошёл пролив Сан-Бернардино в западном направлении.

***

Выйдя в море Сибуян, «Ямато» встретил утро 26 октября.

Из 32 кораблей, вышедших из Брунея, осталось 15.

В это утро снова налетели армады вражеских самолётов.

Первая волна началась незадолго до восьми.

Флот шел в кольцевом ордере вокруг «Ямато». Флагман 2-й эскадры эсминцев «Носиро», шедший впереди, попал под сосредоточенный удар и получил крен 16 градусов на левый борт.

«Ямато» получил два прямых попадания в носовую часть. Одна бомба взорвалась на броне крыши первой башни ГК, не причинив вреда, а вторая пробила верхнюю палубу в носу и взорвалась в кубрике.

Через полтора часа подошла вторая волна — 47 армейских бомбардировщиков B-24.

«Ямато» вёл огонь из главного калибра и отделался тремя близкими разрывами.

Во время последнего в тот день налёта Утида находился на площадке 9-го автомата по левому борту.

Командир расчёта был убит, и наводчик Утида принял командование. Несколько номеров расчёта тоже были убиты, палуба была залита кровью.

— Я вас достану, гады! — орал Утида.

Осколок бомбы, разорвавшейся прямо под спонсоном, погнул центральный ствол строенного автомата. Из-за этого автомат заклинило по горизонтали.

Утида бросился снимать ствол.

Из-за спешки замок не поддавался, хотя на тренировках он делал это сотни раз. В Линга они отрабатывали снятие стопоров, и Утида был чемпионом по скорости замены ствола. Сын кузнеца, он специально ходил в мастерские и доработал крепление своего зенитного автомата так, чтобы центральный ствол можно было снять сразу, не снимая предварительно боковые (как положено по инструкции).

Утида голыми руками схватил раскаленный добела ствол и выбросил его за борт.

Ладони мгновенно были обожжены.

Он забыл обмотать их мокрой тряпкой. Но в пылу боя он не чувствовал ни жара, ни боли от сожженной кожи. Непрерывные налеты притупили все чувства.

Забравшись на установку, Утида помахал рукой мостику:

— 9-й автомат, к наводке готов!

Он торопился доложить о готовности, адреналин зашкаливал.

Скрыться с открытой площадки было негде, но места для страха в душе не оставалось.

Как только он крикнул «Готов!» и поднял руку, рядом разорвалась бомба. Взрывной волной его швырнуло на палубу. Осколками ему выбило левый глаз и прошило навылет от ягодицы до бедра.

«Всё. Мне конец».

В ту же секунду перед глазами возникло лицо матери.

Впервые в жизни он осознал весь ужас войны. Ему стало страшно.

В глазах помутнело. Что-то мешало на щеке, болтаясь и раздражая. Он и подумать не мог, что этот кусок мяса — его собственное глазное яблоко, выбитое осколком, перерезавшим нервы и мышцы.

— Старшина Утида, вы живы? — спросил матрос.

— У меня с лицом всё нормально?

— В порядке.

Матрос был белее мела, но Утида этого не видел.

Лицо Утиды было залито кровью. Он схватил болтающийся кусок мяса. В голове прострелило острой болью. Взглянув на то, что оторвал, он понял:

«Это же глаз».

Машинально он сунул глаз в карман. Оттолкнув матроса, который пытался оттащить его в лазарет, Утида крикнул:

— Заряжайте, мать вашу! Бой ещё идет!

Но встать не смог — правая нога тоже была перебита.

Утида ползком добрался до временного лазарета.

Там было полно раненых. Санитар, увидев Утиду, вздрогнул, но быстро перевязал глаз и ногу. Рядом стонал матрос с распоротым животом, запихивая обратно вываливающиеся кишки.

— Эй, вколи ему обезболивающее! — закричал Утида.

Когда Утида попытался выползти из лазарета, санитар остановил его:

— Лежите, вам нельзя!

— Со мной всё в порядке.

Напряжение не отпускало, он же заменял командира расчёта. А главное — мысль «я должен их сбить» гнала его обратно.

Увидев вернувшегося Утиду, расчет онемел от шока.

Добравшись до автомата, он сел в кресло горизонтальщика. Из правого глаза неудержимо текли слезы. То ли от боли, то ли от обиды — он не понимал. Как «кампан» и «якувари», он не имел права показывать слабину перед молодыми.

Палуба была завалена стреляными гильзами, некуда было ступить. Зенитчики не тратили время на то, чтобы выбрасывать их за борт, а только стреляли.

Раненый Утида сидел в кресле. Через некоторое время он переключил управление с локального на централизованное (от визирной колонки).

Он помнил, как во время этой стрельбы его выбросило из кресла за пределы площадки. Сознание уже мутилось, в глазах темнело. Кажется, кто-то сказал, что его надо срочно в медпункт, но точно он не помнил.

Упав на палубу и подумав: «Сколько же тут гильз...», он вдруг отлетел метров на десять. Очередной близкий разрыв. Его отбросило прямо в сидячем положении.

В этот момент множество осколков впилось ему в грудь. Изо рта хлынула кровь, и он потерял сознание.

Когда Утида смутно пришёл в себя, бой, видимо, закончился — выстрелов не было слышно. Он лежал на ком-то. Надо бы встать, но сил пошевелиться не было. И голоса тоже.

Утида лежал в куче трупов.

Вскоре пришли Караки Масааки и другие дзюдоисты с носилками — они решили сами предать тело товарища морю. Его отнесли в матросскую баню для омовения. Там его раздели и обмыли всё тело.

Сквозь туман Утида думал, что товарищи дезинфицируют его раны и готовят к операции. Ему и в голову не приходило, что они обмывают его как покойника.

Его положили голым на одеяло. Сунули в руки пару снарядов ПМК в качестве груза. Трое дзюдоистов начали заворачивать его в одеяло и сильно придавили.

От боли в переломанных костях Утида застонал. Это был первый звук, который он смог издать.

— Эй, он же звуки издает! — вздрогнул кто-то.

— Мать честная, бегом в лазарет!

— Он живой! Утида живой! — донеслось до его ушей.

Кажется, это был голос Караки Масааки.

Отредактированно WindWarrior (20.04.2026 23:10:22)

продолжение
В ту ночь дальномерщик Китагава Сигэру, получив от старшины Сакамото совет привести дела в порядок, сошел на берег и направился на съемную квартиру. Сакамото сказал:

— Время нынче неспокойное. Напиши чётко свой адрес и имя, чтобы в случае чего вещи отправили родным в деревню.

Китагава Сигэру прибыл на «Ямато» совсем недавно, 17 февраля, и «путешествие по кораблю» продлилось всего пару дней. Ему с трудом удавалось ориентироваться в лабиринтах линкора. Доброволец конца 1942-го года, он служил на «Хюге» и «Дзюнъё», на «Ямато» пришел уже старшим матросом, поэтому дедовщины почти не помнил. В дивизионе он сдружился с Омурой Хэйдзо. Уже после войны, читая списки погибших, он нашел там десяток фамилий своих одногодок по учебному отряду и поразился: «И этот был на „Ямато“? И тот?». Корабль был настолько огромен, что он встретил лишь двоих из них, да и то мельком, не успев даже поговорить.

Квартиру в Курэ он снимал вместе с шестью-семью матросами с других кораблей.

Часов в семь вечера, когда Китагава завязывал вещи в узелок (фуросики), к нему зашла хозяйка — вдова.

— Китагава-сан, саке у меня нет, так я вам хоть суп из сладких бобов (сируко) сварила.

Её муж, главный старшина, погиб на войне.

— Спасибо большое.

В те времена, когда сахар было не достать, такое угощение растрогало Китагаву до глубины души.

Он понимал, что уходит на смерть, но сказать об этом прямо не мог.

— Мы скоро уходим, наверное, долго не вернусь.

— Берегите себя.

Чувствуя досаду от того, что не может выразить свою благодарность до конца, он покинул квартиру незадолго до окончания увольнения.

Старшина-интендант Маруно Сёхати сходил на берег каждый день из четырёх выделенных, так как отвечал за погрузку риса, овощей и мяса.

Вечером 26-го Маруно наскоро поужинал на корабле, взял консервы, саке и сигареты (привилегия интенданта) и на катере отправился в город. В Курэ его старшая сестра держала гостиницу «Киёмидзу», и он взял с собой нескольких сослуживцев. В пристройке (флигеле) гостиницы они устроили попойку.

— Пейте, сколько влезет, — сказала сестра. Её муж тоже присоединился к компании. Он владел кинотеатром в центре Курэ.

Из главного здания гостиницы доносились крики и шум — там гуляли моряки с другого корабля.

Перед флигелем был пруд. Пьяная компания Маруно швыряла туда окурки. Из-за этого после их ухода все карпы всплыли кверху брюхом. Как позже рассказывали Маруно, кто-то сказал:

— Неспроста это. Видать, Сёхати не жилец.

Пьяный Маруно шёл по коридору главного здания.

— Маруно, ты, что ли? — окликнули его. Это был его одногодка, интендант с эсминца «Фуюцуки». Команда «Фуюцуки» тоже там гуляла.

Забегая вперед: именно «Фуюцуки» спасёт Маруно после гибели «Ямато». И к нему подбежит этот самый одногодка со словами: «Ты жив?!».

Некоторые матросы, узнав его, удивлялись:

— Ничего себе, да он сынок хозяйки! — и ухаживали за ним.

Маруно часто снабжал «Фуюцуки» провизией. Вытащенный из воды Маруно, весь в ожогах, но не потерявший наглости, потребовал у матросов эсминца:

— Налейте-ка «каси»! И пожрать дайте!

«Каси» на жаргоне — это сётю (дешёвая водка). Даже в таком состоянии он оставался собой.

— Есть только портвейн.

— Давай портвейн, промёрз до костей.

Спасённым с «Ямато» наливали портвейн, сётю, виски, чай. Маруно, будучи опытным интендантом, прекрасно знал, что именно было загружено в кладовые «Фуюцуки».

В этот день американцы высадились на острова Кэрама (архипелаг Окинава). Высадка на саму Окинаву была не за горами, но Маруно Сёхати об этом ничего не знал.

Новый командующий 2-м флотом вице-адмирал Ито Сэйити предлагал начальнику оперативного отдела штаба Объединённого флота капитану 2-го ранга Миками Сакуо план, при котором «Ямато» и другие корабли могли бы проявить свою реальную мощь. Но штаб Объединённого флота планировал повторить сценарий с приманкой, как у Лейте (роль Одзавы). Объявив операцию «Небеса-1» («Тэн-1»), штаб 26 марта приказал «Ямато» и 2-му флоту перейти в Сасэбо (Кюсю). Идея заключалась в том, чтобы выманить американские авианосцы в радиус действия базовой авиации и уничтожить их.

Логика штаба, по словам Миками, была такой:

«Если держать „Ямато“ на западе Внутреннего моря, ему потребуется много времени, чтобы выйти в Тихий океан. Американцы, зная его позицию, будут спокойны. Но если он будет в Сасэбо, то, выйдя вечером на полном ходу, он к утру будет у Окинавы. Одно это станет угрозой для США и приоритетной целью. Чтобы уничтожить его, американские авианосцы пойдут на север. А наш флот получит прикрытие зенитной артиллерии баз. Когда враг приблизится к Кюсю, на него набросятся самолёты 5-го воздушного флота — и ближнего радиуса действия, и дальнего. Грубо говоря, мы использовали географическое положение, чтобы заманить врага».

Командующий 5-м воздушным флотом на базе Каноя (Кюсю) Угаки Матомэ был категорически против:

«Если цель перехода в Сасэбо — использование флота для добивания остатков врага, это еще можно понять. Но идея использовать флот как приманку, чтобы оттянуть американские авианосцы к восточному побережью Кюсю и подставить под наш удар, — это жалкий и смехотворный трюк. Враг так просто свои планы не меняет. Имея подавляющее превосходство, он не сочтёт нужным отвлекаться на такие маневры и на нашу уловку не поведётся. А если и поведётся, то это будет лишь случайностью. Особенно сейчас, когда топлива в обрез, 2-му флоту лучше оставаться во Внутреннем море», — записал он в дневнике 27 марта.

27 марта Маруно Сёхати с утра ездил в отдел снабжения за свежей рыбой, мясом и овощами для «Ямато», а потом вернулся на катере на корабль. Вечером он снова сошёл в Курэ и напился с родственниками во флигеле «Киёмидзу».

— Хватит уже пить, — укоряла его жена. Маруно было 26 лет, у них рос пятилетний ребенок. Жена слышала от золовки, что этот визит может стать последним, и хотела провести время тихо, по-семейному.

Но Маруно осушал одну чашечку саке за другой и в пьяном угаре снова бросал окурки в пруд. Когда он сейчас встречается с сестрой в Курэ, она говорит: «Ты тогда убил карпов в пруду, я думала, ты не вернёшься».

Утром 28-го, в последний день увольнений, он снова забирал продукты со складов, а вечером вернулся на «Ямато».

Около полудня того же дня старпом Номура Дзиро шёл по коридору мимо каюты командира. Его окликнул командир Аруга Косаку, одетый в чёрный застегнутый на все пуговицы китель (форма № 1) с петлицами капитана 1-го ранга:

— Наш корабль завтра, 29-го, в 15:00 снимается с якоря и переходит на рейд Митадзири.

Номура понял: началось. Переход из Курэ на запад Внутреннего моря в Митадзири нужен был для того, чтобы при получении приказа на вылазку одним рывком пройти пролив Бунго на юг. Путь к Сасэбо лежал через Симоносэкский пролив, но там было слишком мелко — всего 10 метров. Гигантскому «Ямато» грозила посадка на мель, к тому же американцы засыпали пролив минами (минирование с воздуха B-29).

Последний катер отходил от пирса в 21:00. Номура каждый вечер приходил на первый причал, боясь, что кто-нибудь опоздает.

Причал во мраке светомаскировки, где нельзя было разглядеть лиц, был заполнен моряками и их родными, пришедшими проститься. Обычно ночью и рано утром вход гражданским в портовую зону был запрещён, но часовые на КПП, видимо, догадываясь, что это последнее увольнение, закрывали на это глаза.

Экипаж «Ямато» насчитывал 3332 человека. От адмирала Ито и командира Аруги до 15-летних юнг — 3332 человеческие судьбы оказались на одном корабле. «Все ли они поняли, что эти четыре дня увольнения — последние в их жизни? Успели ли они насладиться ими?» — думал Номура.

За несколько дней до увольнения он через командиров дивизионов передал приказ:

«Тем, кто является старшим сыном или единственным кормильцем в семье, доложить по команде».

Почти все ответили: «Тревог за оставленных дома не имею» (отказ от перевода на берег).

В это последнее увольнение можно было увидеть разные судьбы.

Номура слышал историю Исидзуки Иккана, молодого главврача штаба, недавно женившегося. 18-летняя жена проделала долгий путь до Курэ и ждала его в гостинице. Но именно в часы увольнения Исидзуки на борту случился приступ аппендицита у матроса, и врачу пришлось экстренно оперировать. Если бы он сказал, его бы кто-нибудь подменил, но Номура узнал об этом только после выхода в море.

Мать оператора РЛС из 11-го дивизиона Масаки Юсо, Аяко, узнав, что 25 марта — воскресенье и, возможно, удастся повидать сына, приготовила его любимый рис с устрицами и поехала в Курэ. От станции Яно на линии Курэ ехать было минут 40.

Масаки был юнгой («сёнэнхэй») 1930 года рождения. На «Ямато» он попал в декабре 1944-го. В письмах домой он неизменно приписывал в конце: «Служится весело, не волнуйтесь, приезжать ко мне не надо». Масаки был вторым из шести детей, младшие братья и сестры были еще совсем крохами. Мать давно хотела его навестить, но это была её первая попытка. Сложив рис с устрицами в лаковую шкатулку («дзюбако»), она поехала в Курэ. Но именно в этот день у Масаки было увольнение, и он поехал домой в Яно. Они разминулись. Мать долго бродила по Курэ, не зная, как найти сына, и вернулась ни с чем. В ту ночь пошёл снег. «Конец марта, а так холодно», — думала она, не смыкая глаз в тревоге за сына. Ей вспомнилось, как она провожала его на церемонию поступления в школу операторов РЛС в Фудзисаве. Вокруг колосились пшеничные поля, и её сын был таким маленьким, что почти скрывался в колосьях. Рано утром она вернулась в Яно с нетронутой шкатулкой. Дети дома с восторгом набросились на редкое лакомство.

«А я ведь для Ю-тяна готовила...»

Мать не притронулась к еде. «Что, если мы больше никогда не увидимся?» — сжималось её сердце.

Утро 26 марта, когда выпал сильный снег, врезалось в память и матери Ясуги Ясуо.

Увольнение Ясуги выпало с обеда 25-го до утра 26-го. Вечером 25-го он встретился с матерью в гостинице «Момидзи-кан» в квартале Сакаигава, в 7–8 минутах ходьбы от причала. Они поужинали вдвоем. Без талонов поесть в заведениях было уже нельзя, но семья Ясуги поставляла в эту гостиницу (где часто останавливались офицеры) рис и масло, поэтому их обслужили по высшему разряду. Родители уже знали, что Ясуги служит на «У-556». Ради секретности экипажу строго-настрого запретили называть корабль «Ямато». Предписывалось писать адрес: «Курэ, штаб округа, У-556» или говорить «Часть Аруги».

В январе, когда Ясуги встречался с родителями, они вдруг спросили:

— Ты что, на «Ямато» служишь?

Он опешил. Он никому не говорил, откуда они узнали? Оказалось, посылка, которую мать отправила ему на базу Саэки (Кюсю), вернулась в Фукуяму. В посылке был кашемировый свитер, который мать с трудом достала для мерзляка-сына. Вернул посылку старшина Арита, который хорошо относился к Ясуги.

Мать, Макиэ, заметила, что обертка порвана в двух местах и заклеена другой бумагой. Она отклеила её и увидела под ней надпись «Ямато». Так она поняла, что сын переведён.

Тогда Макиэ с бабушкой бросились в учебный отряд в Курэ. Бабушка души не чаяла в старшем внуке и, узнав, что он буквально на днях отбыл на «Ямато», чуть не упала в обморок от горя. Офицер в отряде успокаивал их:

— Бабушка, не волнуйтесь. Корабль, на который он попал, абсолютно надёжен. Если с ним что-то случится, то и Японии конец. Идите домой со спокойной душой.

Название он, конечно, не сказал, но Макиэ и так всё поняла.

Ясуги не помнил, как именно матери удалось приехать точно 25 марта. Возможно, она тоже решила попытать счастья в воскресенье, как и мать Масаки, или ей кто-то сообщил. Их связным пунктом была лавка тофу «Окусако» в Курэ. Отец Ясуги был главой гильдии производителей тофу, и Окусако разрешили использовать их телефон.

Когда «Ямато» стоял в Курэ (дата стерлась из памяти), Ясуги как-то сошел на берег и позвонил оттуда по межгороду в Фукуяму. Телефон висел на улице под навесом. Хозяева лавки заказали переговоры и соединили его с домом.

Ясуги сказал отцу:

— Спасибо вам за всё. Я скоро ухожу на передовую. Благодарю за то, что вырастили.

Семнадцатилетний Ясуги говорил на удивление спокойно. Отец громко закричал:

— Эй! Ясуо звонит! Все сюда, быстро!

Трубку по очереди брали мать, брат, сестра и даже тётка, жившая с ними.

Мать сказала лишь одно:

— Береги себя. Не болей.

Голос её был обычным, ровным. Было около 8 вечера. Ясуги попрощался со всеми по телефону.

Когда Макиэ приехала в гостиницу 25-го, Ясуги ещё не было. Она сняла комнату поближе к бомбоубежищу, так как слышала о недавней бомбёжке Курэ.

Из Фукуямы до Курэ на поезде было три часа. Билеты помог достать знакомый начальник полиции Фукуямы.

Ясуги пришёл вечером и молча уплетал привезенные матерью гостинцы: тушёные побеги бамбука и любимую фасоль кинтоки-мамэ.

Рано утром 26-го мать разбудила его словами: «Снег пошёл».

Выглянув в окно, он увидел заснеженный Курэ. В предрассветных сумерках белый снег резал глаза. Обычно после ночного увольнения надо было вернуться к завтраку, но из-за угрозы утренних налётов приказали вернуться раньше.

Ясуги попрощался с матерью и побежал к первому причалу. Снег хрустел под ногами. «Может, я в последний раз топчу родную землю», — думал он. Причал был засыпан снегом. Там он встретил Уэмидзу, с которым вместе перевёлся из Саэки.

Уэмидзу спрашивал на кансайском диалекте:

— А где «Ямато»-то?

Он искал катер линкора. Стоявший рядом старшина свирепо зыркнул на него:

— Ах ты ж!..

Называть корабль было запрещено, следовало говорить «часть Аруги».

Раннее утро в Курэ, укрытом снегом, было холодным и тихим.

Вскоре после того, как Ясуги вернулся на корабль, ему передали коричневые перчатки в полоску. Мать привезла их из Фукуямы для своего мерзляка. Утром 25-го резко похолодало.

Макиэ бежала к причалу. В шароварах-момпэ и гэта (деревянных сандалиях) бежать по снегу было тяжело, снег набивался между зубцами подошвы. Добежав до причала, она хватала за рукав каждого встречного матроса:

— Из У-556 никого нет?

В Фукуяме тоже валил снег. Когда Макиэ возвращалась домой, знакомые удивлялись:

— И как ты в такую метель добралась?

В Фукуяме базировались авиачасти армии и флота. Семья Ясуги поставляла им тофу. Солдаты и лётчики часто захаживали к ним в гости. Отец Ясуги, тоскуя по сыну, привечал эту молодёжь, и они звали его «отцом».

Старшина-лётчик Такахаси с базы Оцуно зашел к ним и сказал:

— Мы будем обеспечивать прикрытие «Ямато» с воздуха, так что я сверху присмотрю, где он там.

Тогда Макиэ сказала:

— Раз вы тоже улетаете в бой, давайте устроим прощальный ужин. И Ясуо с нами посидит.

Она поставила на стол фотографию сына и устроила лётчикам прощальный вечер.

Отредактированно WindWarrior (23.04.2026 23:05:57)

Продолжение
Боевой пост 15-летнего юнги Масаки Юсо был у радара. Вахтенных там оставлять не требовалось, поэтому их дивизион был на построении в полном составе. Слушая командира Аругу, он думал: «Я второй сын. Если умру — семье обузой не стану». Он не боялся смерти, его переполняла юношеская решимость. В силу возраста он воспринимал всё это с чистым сердцем.

В 18:00, после заката:

— Открыть лавку!

— Дивизионам получить алкоголь! — разнеслось по трансляции.

В кубрики принесли саке и пиво, началась пирушка. Масаки по возрасту пить и курить не полагалось.

— Масаки, я сладости принес, давай меняться на твои сигареты, — подошёл старший матрос.

Масаки сидел в углу. У него не было общих тем для разговоров со старшими товарищами. Он старался не отсвечивать и сидел тихо. Он был самым юным на «Ямато».

Он вспомнил день последнего увольнения. Сойдя с поезда, он шел домой в Яно по тропинке среди рисовых полей. Шёл легкий снежок, было холодно.

— Я дома! — крикнул он, войдя.

Но дома никого не было. Даже младших братьев и сестер. Странно. Он не знал, что мать наготовила вкусностей, оставила детей у знакомых и поехала к нему в Курэ. Он подождал, думая, что она куда-то вышла, но она не возвращалась. Увольнение было коротким — всего несколько часов. Время возвращения поджимало. «Наверное, я больше никогда сюда не вернусь», — подумал Масаки.

Сквозь снегопад он ушёл из родного дома и поехал в Курэ. Все матросы на «Ямато» казались ему старшими братьями или отцами. С детства он не любил проигрывать, и на корабле, несмотря на малый рост, старался изо всех сил. К причалу в Курэ он пришел раньше срока. «Буду держаться!» — сказал он себе.

В тот день вершина горы Хайгаминэ тоже была в снегу, и небо было серым.

За пояс твой уцеплюсь —
Возьми меня с собой хоть на край света!
Взять бы и рад,
Да на военный корабль женщин не берут...

***

Зенитчик из расчёта 25-мм автомата Кобаяси Масанобу, которому всего четыре дня назад (1 апреля) присвоили звание матроса 1-го класса, сидел на расстеленной парусине и слушал песню старослужащего.

В последнее увольнение Кобаяси виделся с родителями, приехавшими из Сайтамы. Они встретились на съёмной квартире в Курэ.

Когда 18-летний Кобаяси увидел родителей, у него на глаза навернулись слезы. Прошло 10 месяцев с тех пор, как они расстались у деревенского храма.

Ранним утром 23 мая 1944 года Кобаяси, раскрасневшись, толкал речь перед односельчанами:

— Я безмерно благодарен господину старосте и всем вам за столь пышные проводы в столь ранний час! Вступив в ряды флота, я всецело посвящу себя военной службе...

Выпалив это на одном дыхании, он почувствовал комок в горле и поспешно закончил:

— Ну, я пошел! Будьте здоровы!

Когда Кобаяси уходил добровольцем, по всей Японии кричали: «Бей американо-британских демонов!» и «Сто миллионов — одно сердце!».

Кобаяси жадно выспрашивал у родителей о новостях из деревни, тоскуя по гражданской жизни.

Булочки с бобовой пастой, которые мать приготовила, скопив скудный паек сахара, были восхитительны.

На прощание Кобаяси обронил лишь то, что служит на величайшем линкоре мира. О скором выходе он сказать не мог — военная тайна. Если он погибнет, они больше не увидятся. Ему отчаянно хотелось рассказать им всё, но он сдержался.

Через несколько дней на стоянке Митадзири Кобаяси повысили до матроса 1-го класса. Жаль, что повышение не пришло раньше — он бы порадовал родителей новыми нашивками.

— Эй, Кобаяси, теперь ты пой! — скомандовал командир группы Цутия.

У Кобаяси не было слуха, но он орал во всю глотку. Он и сам понимал, что фальшивит, но товарищи хлопали в ладоши. Жизнь на корабле состояла из бесконечного напряжения и муштры от подъёма до отбоя, поэтому возможность вот так пошуметь вместе со старшинами была в радость.

Никто вслух не произносил слово «специальная атака». Пили саке из кружек, пели и плясали. Непьющий Кобаяси грыз сладкий ёкан и леденцы.

Авата Ёсиаки, второй номер в расчёте третьей башни ГК (служивший там же, где и Окутани), на общем построении не был — стоял на вахте. Позже командир батареи Умэмура Киёмацу со слезами на глазах сказал ему:

— Раз это «специальная атака», мы должны быть готовы к тому, что живыми не вернемся. Сражайтесь с этой мыслью до конца.

Эти слова запали ему в душу. Смерти он не боялся. Выжить иногда тяжелее.

24 декабря 1941 года, в самом начале войны, эсминец «Сагири», на котором служил Авата, сопровождал конвой на Борнео и был потоплен одной торпедой вражеской подлодки. Это был второй погибший японский корабль в той войне. Авату выбросило в море, и его спасли. Двое его земляков-одногодок с «Сагири» погибли, выжил только он. В Японии выживших спрятали на секретной базе в Сасэбо, чтобы скрыть факт потери корабля, и какое-то время держали под домашним арестом.

На «Ямато» он попал в марте 1942 года, затем ушел в артиллерийскую школу, и в конце 1944-го вернулся обратно.

Он был рад возвращению на «Ямато». Не только потому, что это лучший линкор, но и потому, что это был корабль адмирала Ямамото. Авата с теплотой вспоминал те времена. В коридорах адмирал Ямамото всегда чётко отвечал на приветствие простого матроса, в отличие от некоторых молодых офицеров. Слушать оркестр за обедом тоже было в радость. Как-то раз Авата стоял на вахте у трапа, когда на борт поднялся принц в звании кандидата в офицеры (принц из ветви Куни-но-мия). Авата видел, как адмирал Ямамото лично приветствовал его. Командующий флотом кланяется юному стажёру! Понятно, что он принц крови, но Авату это покоробило. Узнав о гибели Ямамото, он подумал, что Японии конец. Речь о принце Токухико (1922—2007), третьем сыне принца Куни-но-мия Така, окончившем академию в ноябре 1942 года (71-й выпуск) и прибывшем на «Ямато» в январе 1943 года. В июне того же года он отказался от статуса члена императорской семьи и стал графом Тацута Норихико. В 1966 году был усыновлён вместе с супругой Масако (см. выше про обычай мукоёси) бывшей принцессой Насимото Ицуко, приняв фамилию Насимото.

Вернувшись на «Ямато», Авата поразился, как изменилась атмосфера. Лица товарищей были мрачными.

— Рад вас видеть, ребята! — поздоровался он.

— Зачем ты вернулся? Лучше бы не возвращался, — ответили ему. Видимо, они предчувствовали, к чему все идёт.

Перед попойкой они поднесли саке к орудиям в башне.

— Это наша могила, — сказал кто-то.

Саке выставил командир дивизиона.

— Простите меня, парни, но готовьтесь отдать свои жизни, — сказал он.

Авата был готов к смерти еще с последнего увольнения. В Курэ жила его жена, на которой он женился пару месяцев назад. Она была его двоюродной сестрой из родной деревни. Перед уходом на корабль он втайне от неё написал завещание и спрятал за семейным алтарем (буцуданом).

***

— Завещание написал? — мягко спросил командир БЧ связи Ямагути Хироси у лейтенанта Ватанабэ Мицуо из штаба.

— Ещё нет. Как-то не пишется...

— Вот как.

Ямагути не стал настаивать. Офицерам-связистам приказали приготовить завещания и пряди волос, но Ватанабэ ничего не написал. Он просто не мог.

У Ватанабэ была 19-летняя невеста, подруга детства.

На Новый год она внезапно приехала к нему. На сигнальный пост Курэ семафором передали, что к нему пришли. Когда он на катере приплыл на первый причал, он увидел её в шароварах-момпэ и капюшоне от воздушных налётов. Хоть это и не был день увольнения, но ради Нового года ему разрешили встречу. До «Ямато» Ватанабэ служил в штабе 12-й объёдиненной авиагруппы в Фукуоке. Невеста приехала туда, и там узнала о его переводе в Курэ.

— Я привезла твой меч.

Прочитав письмо Ватанабэ с просьбой привезти офицерский меч (гунто), она вместе с его родителями простояла всю ночь в очереди за билетом. Она выехала из Токио 28 декабря. Железнодорожный мост через реку Оигава был разбомблен, поэтому ей пришлось ехать в объезд через Сиодзири и Нагою до Хакаты (Фукуоки).

Они погуляли всего час по холму за военно-морским госпиталем и расстались. На прощание он снял с руки часы и отдал ей.

Вспоминая ту встречу, Ватанабэ говорил себе: «Я с ней уже попрощался».

В последнее увольнение в Курэ он пошёл в кафе «Грин» в центре города. Здесь молодые офицеры часто встречались с друзьями. Его обычный маршрут: кофе в «Грин», потом книжный магазин. В этот раз он тоже выпил кофе, прошёлся по улицам и вернулся на корабль.

Ватанабэ любил мостик. Глядя оттуда на горизонт, ему казалось, что за ним — его родина. По ночам он часто поднимался туда. Там же он часто встречал командующего Ито Сэйити.

Напротив каюты адмирала находился «Храм Ямато». Готовясь к походу, молодые штабные офицеры, такие как Ватанабэ, спали в гамаках прямо в коридоре у храма.

За пару дней до этого Ватанабэ лежал в гамаке и читал Толстого. Проходивший мимо адмирал остановился:

— Что читаешь?

Он подошёл ближе.

— Заходи на чай, если хочешь.

Ватанабэ вошел в каюту. Адмирал сидел в расслабленной позе.

— О чем вы думаете, ребята, пришедшие на флот из университетов? Мне правда интересно.

Ватанабэ растерялся, не зная, что ответить.

— Выполнить свой долг и найти достойное место для смерти, — выдавил он.

Адмирал молча кивнул.

Ватанабэ почувствовал, что ответил шаблонно. Это была полуправда. В отличие от кадровых офицеров из академии, у которых была миссия «красиво погибнуть», он хотел другого смысла для своей смерти. Он не боялся умереть, но хотел понимать, за что. В армии приказы не обсуждают, но раз уж приказали умереть, должна быть веская причина. Но он не смог подобрать слов и ответил заученной фразой.

На «Ямато» Ватанабэ дружил с шифровальщиком Такэути Хидэхико, тоже студентом из Кэйо. Они часто стояли на палубе и говорили обо всём на свете — о книгах, фильмах, еде. С восторгом вспоминали французские фильмы «Под крышами Парижа» и «Бальная записная книжка». Оказалось, они смотрели «Записную книжку» почти в одно время в одном и том же кинотеатре «Сибадзоно-кан» у храма Дзодзё-дзи в Токио.

В ту ночь Ватанабэ вышел из кают-компании и поднялся на палубу. Из открытых люков доносился гул кубриков, похожий на шум прибоя. В коридорах, освещенных тусклым светом, никого не было, от железных стен веяло холодом.

— Пить с горя тоже тошно, — сказал Такэути.

— И то верно. Хотя тем, кто пьет, проще — хоть на миг забудутся.

Небо было усыпано звездами. Ватанабэ посмотрел на высокую башню надстройки, похожую на доспехи самурая. Это был его боевой пост. В ней поистине было королевское величие.

На самом верху вращались полотна РЛС ОВЦ № 21, высматривающей врага. Шесть спаренных 127-мм установок по правому борту замерли, уставившись в небо под одним углом. Завтра или послезавтра на эту ощетинившуюся стволами громаду налетят вражеские самолёты, словно голодные стервятники.

— Ну вот и всё, — глядя в небо, сказал Такэути.

Они поговорили совсем немного и разошлись. На прощание они обменялись амулетами с вложенными фотографиями. Договорились: кто выживет, передаст амулет семье другого.

По трансляции объявили «21:00». Затем раздался голос старпома Номуры:

— Гуляния закончить. Отбой!

Корабль затих. Был слышен только гул машин и шум волн.

«Даже в такой момент дисциплина на корабле была идеальной. Перед выходом экипаж был сплочен как никогда», — вспоминает Номура.

***

В ту ночь командир дивизиона ПМК Симидзу Ёсито напился в стельку.

После официального банкета с командиром в кают-компании он спустился в кубрики к своим подчиненным. Он садился в их кружки, чокался с каждым. Он быстро охмелел, и очнулся уже в своей каюте — старшины принесли его и уложили на койку.

— Командир, это наша последняя ночь, позвольте нам укрыть вас одеялом.

Слово «последняя» мгновенно отрезвило Симидзу. «Так дело не пойдёт», — подумал он.

— Что за бред?! «Ямато» не погибнет! — рявкнул он несвойственным ему строгим тоном.

Он не хотел, чтобы хотя бы в эту ночь звучали слова «специальная атака» или «последний».

— Так точно, командир! «Ямато» непотопляем! — закричал старшина-старослужащий.

— Вот и отлично! И завтра так же спать меня уложите! Снаряды не попадают, пока не попадут! И «Ямато» не утонет, пока не утонет! Я вам гарантирую!

В каюте раздался смех.

Артиллеристы знали: их угрюмый и неразговорчивый командир в нужный момент умеет разрядить обстановку шуткой с «гражданки».

— Точно! «Ямато» не потонет! Черта с два мы утонем!

— Будем стрелять, пока стволы не расплавятся!

Подбадривая друг друга, они вышли из каюты.

Вскоре Симидзу уснул. Проснулся от жажды. На часах было за два ночи. «Сорок девять стажёров, что пришли пять дней назад, тоже сошли на берег», — подумал он.

На «Ямато» и «Яхаги» 31 марта прибыли 73 выпускника академий (командной и интендантской) в звании кандидатов в офицеры. Такада Сидзуо и еще 40 человек 74-го выпуска академии 1 апреля перебрались на «Ямато» с Токуносимы на десантном катере. Вечером 5 апреля командир Аруга посоветовался со своим однокурсником, начальником штаба флота Мориситой, и, получив согласие адмирала Ито, решил списать их на берег. Они пробыли на борту всего четыре дня и даже не знали устройства корабля. Они блуждали по коридорам, и матросы с недоумением отводили их в первую кают-компанию.

— Мы готовы умереть на «Ямато»! Списать нас сейчас — это позор. Умоляю, попросите командира взять нас с собой!

Симидзу, отвечавший за молодых офицеров, не знал, что ответить десятку стажёров во главе с Такадой, возмущенных приказом. Они дошли до командира корабля.

— Остаться жить и служить дальше — это тоже долг перед страной, — сказал Аруга. Больше никто не спорил.

Вместе со стажерами списали тяжелобольных и десяток неопытных новобранцев из Курэ.

Среди тех, кто покинул корабль, был молодой офицер, тайно передавший письмо. Это был капитан-лейтенант Накадзима Такэси из Фукуоки, 1 апреля внезапно переведённый с «Нагато». На «Ямато» он прибыл 5 апреля, за два дня до гибели, когда корабль стоял у Митадзири.

Вероятно, Накадзима узнал о смертельном задании через пару часов после прибытия. О чем думал в тот момент этот молодой офицер?

Письмо он адресовал молодой жене, с которой обвенчался в конце марта.

В письме, начинавшемся словами «С верой в помощь богов отправляюсь в доблестный поход», в конце было написано:

«Я счастлив, что родился на этот свет и смог жениться на тебе».

Это письмо-завещание доставили жене уже после гибели «Ямато».

Наверняка были и те, кто, узнав о последнем походе, хотел бы покинуть корабль.

Офицер связи штаба Ватанабэ Мицуо вспоминал, что один молодой связист-доброволец повесился перед самым выходом к Окинаве.

В тот день на настенной доске в башне кто-то написал мелом: «Приготовиться к смерти». Кавасэ Торао и Ситадзаки Сёго хорошо это запомнили.

В 6 утра 6 апреля 2-й флот, стоявший на якоре у Токуямы, продолжил сгружать лишние вещи и секретные документы. С рассвета к обоим бортам «Ямато» швартовались эсминцы для перекачки топлива.

О запасах топлива на «Ямато» старпом Номура писал:

«„Ямато“ собрал со дна всех резервуаров в Курэ около 6000 тонн мазута. Приказ Объединённого флота гласил: заправить только в один конец до Окинавы, то есть около 2000 тонн. Поскольку крейсер „Яхаги“ был уже под завязку, чтобы „Ямато“ мог благополучно дойти и ворваться на якорную стоянку, мы приказали заправить под завязку все восемь эсминцев эскорта».

Слова Номуры о «приказе о заправке только в один конец» подтверждаются шифровкой № 060827 от начальника штаба ОФ:

Получено: 6 апреля, 09:50.

«Состав сил и время выхода утверждены согласно вашему запросу. Однако касательно топлива, исходя из требований стратегического руководства и согласно шифровке № 051446, ограничить запас пределом в 2000 тонн».

От Токуямы до Окинавы около 750 миль. Для похода туда и обратно через пролив Бунго требовалось минимум 4000 тонн. Выдать только половину означало приказ не возвращаться.

Считается историческим фактом, что начальники топливных баз в Курэ и Токуяме втайне от Токио залили на корабли около 6000 тонн. 5 апреля на «Ямато» также перекачали топливо с эсминца «Ханадзуки», который изначально планировался для участия в операции. Списанные стажеры ушли именно на «Ханадзуки». Микаса Ицуо вспоминает, как видел эсминцы, принимавшие топливо прямо с бортов «Ямато» на стоянке в Токуяме.

Однако в официальном отчёте о бое указано: «Ямато» — 4000 тонн, «Яхаги» — 1250 тонн.

После войны главнокомандующий Тоёда заявлял: «Я не говорил им не возвращаться. Хватит топлива — возвращайтесь». Но в один конец или нет, операция была чистым безумием.

Хорошо известно, что планы штаба ОФ в отношении «Ямато» в связи с кризисом на Окинаве менялись несколько раз всего за полмесяца в марте.

Сначала планировалось использовать линкор для добивания врага, если авиация добьётся успеха. После высадки американцев на Кэрама 26 марта план изменился: перевести «Ямато» в Сасэбо как приманку для авиации противника. И наконец, внезапное решение о самоубийственном броске на Окинаву.

О подоплеке этого решения вспоминает тогдашний начальник штаба ОФ Кусака Рюносукэ:

«Я в то время находился на базе Каноя на Кюсю. Кажется, это было 3 или 4 числа. Мне позвонили из штаба ОФ в Хиёси (Канагава) и сказали, что оставшиеся надводные силы — „Ямато“, крейсер „Яхаги“ и 8 эсминцев — отправляют в последний поход на врага у Окинавы.

Вообще-то мы долго ломали голову, где и как использовать 2-й флот. Было мнение, что если держать их в базе, их просто потопят с воздуха, и они вообще ничего не сделают. Кроме того, когда вся армия и флот бросаются в специальные атаки, могут ли моряки надводного флота просто сидеть и смотреть? Надо использовать их как можно скорее.

Я был против. Хотя у меня не было конкретного плана спасения корабля, и я понимал, что конец неизбежен, я считал, что сильнейшему линкору в мире нужно дать достойное место для смерти, правильно выбрав время и место. Я говорил об этом еще в Хиёси. Активнее всех за немедленное использование „Ямато“ выступал старший оперативный офицер штаба ОФ капитан 1-го ранга Ками Сигэнори. Думаю, он продавил это решение, воспользовавшись моим отсутствием.

По телефону мне сказали: „Главнокомандующий уже утвердил решение. А вы что думаете, начальник штаба?“. Я разозлился: „Какой смысл спрашивать мое мнение, если командир уже все решил?! Раз решил — значит решено!“. Но было поздно. Хуже того, поскольку Каноя была ближе к базе флота, меня попросили лично съездить ко 2-му флоту и передать приказ. Проще говоря, поручили „зачитать отходную“».

Кусака подтверждает, что архитектором атаки на Окинаву был капитан 1-го ранга Ками Сигэнори. Ками давно настаивал на прорыве линкоров к вражеским базам. Когда американцы напали на Окинаву, он стал требовать этого ещё настойчивее. Однако оправдание Кусаки, что он был в командировке и не участвовал в принятии решения, звучит неубедительно. Скорее всего, он просто не знал деталей (например, даты выхода). И даже если Ками был фанатиком атак линкоров, он не мог решить это в одиночку. Как пишет Кусака, в штабе преобладало мнение, что «Ямато» нужно дать «достойное место для смерти».

Говорят, что единственным, кто усомнился в успехе и потребовал отменить операцию, узнав о ней, был заместитель начальника МГШ Одзава Дзисабуро. Но Тоёда и часть штабных жёстко настаивали на своем.

После войны Одзава признал свою ответственность: «Я согласился, сказав: „Если главнокомандующий так решил, пусть будет так“. При этом присутствовал начальник МГШ. Учитывая общую атмосферу того времени, я считал и считаю эту специальную атаку закономерной. Небольшой шанс на успех был. Но главная ответственность лежит на мне как на заместителе начальника МГШ».

Кусаке пришлось лично ехать «зачитывать отходную», потому что командующий 2-м флотом Ито открыто выступил против этого приказа.

Кусака прибыл на «Ямато» на гидросамолёте днем 6 апреля вместе со штабным офицером Миками Сакуо. Ито отказывался соглашаться даже после того, как Кусака объяснил логику решения. Миками не выдержал:

— Эта операция должна поддержать генеральное наступление армии. План предусматривает, что вы выброситесь на берег и будете сражаться как пехота!

— Короче говоря, мы просим вас умереть. Умереть красиво, чтобы стать примером для ста миллионов японцев, которые должны стать смертниками, — отрезал Кусака.

— Если так, то вопросов нет. Я согласен, — мгновенно ответил Ито.

Он поставил лишь одно условие:

— Если на пути к цели флот понесёт критические потери и прорыв к Окинаве станет невозможным, имею ли я право как командир изменить задачу?

В его словах читалось нежелание губить людей впустую.

— Когда человек всецело поглощен стремлением уничтожить врага, такие вопросы решаются сами собой. Это зависит от вас как от командующего. А штаб ОФ примет соответствующие меры по ситуации, — ответил Кусака.

— Атмосфера была такой тяжелой, что дышать было нечем, — вспоминал Миками.

В то время штаб 2-го флота и командиры эсминцев были категорически против этого безрассудного плана.

Командир 17-го дивизиона эсминцев капитан 1-го ранга Синтани резко заявил:

— Если флот погибнет сейчас, кто будет оборонять саму Японию? Мы должны сразиться с врагом насмерть именно тогда!

Командир 21-го дивизиона капитан 1-го ранга Котаки возмущался:

— Чем там занимается штаб Объединённого флота в своих бункерах в Хиёси?! Они вообще понимают, что сражение за Окинаву решает судьбу страны?! Пусть сами идут в первых рядах и командуют! Как адмирал Того, как Нельсон!

В час ночи того же дня адмирал Ито собрал штабы 2-го флота, 2-й эскадры и всех командиров кораблей в своем салоне. После инструктажа Кусаки повисло ледяное молчание. Наконец командир Котаки жестко спросил:

— Раз это последняя операция Объединённого флота, почему главнокомандующий и начальник штаба не покинут бункер и не возглавят этот последний поход?!

Тогда адмирал Ито произнес одну-единственную фразу, полную глубокого смысла:

— Нам дали место для смерти.

Начальник штаба 2-го флота Морисита Нобуэ вспоминал:

— В ответ на детали операции, изложенные Кусакой, многие требовали представить встречный план, разработанный нашим штабом. Но после слов Ито: «Нам дали место для смерти», споры прекратились.

Миками Сакуо перед вылетом из Канои привёл свои дела в порядок. Он твердо решил просить оставить его на «Ямато», чтобы участвовать в бою.

Миками был в хороших отношениях с Ито и приезжал поздравить его с назначением на 2-й флот. Тогда Ито сказал ему:

— Это последнее соединение надводного флота. Не используйте нас глупо. Флот не сбалансирован, дайте нам возможность проявить всю нашу мощь.

Отправив флот в последний поход, штабной офицер надводных сил становился не нужен. Миками хотел любой ценой пойти с ними.

Он служил вместе со старшим офицером штаба 2-го флота Ямамото Юдзи в оперативном отделе МГШ, причем Ямамото был его начальником. Когда 2-й флот официально принял приказ, а Ито закончил речь, Миками подошёл к Ямамото:

— Пожалуйста, возьмите меня с собой.

Но Ямамото с лицом, полным сдерживаемого гнева, холодно ответил:

— Мы справимся блестяще и без надзора со стороны Объединённого флота.

Миками молча отдал честь и последовал за Кусакой к гидросамолёту. Когда самолёт взял курс на восток, на мачтах десяти кораблей взвились флаги: «К выходу готов».

Отредактированно WindWarrior (24.04.2026 05:05:34)

Если кто ждёт второго тома, то он будет не раньше, чем перевод «Ракетных девчонок».
По итогам первого тома требуется переключение на что-то более позитивное.

Собственно, я закончил выкладку первого и второго томов «Ракетных девчонок», достигнув промежуточного итога.
А значит, дальше будет выкладываться уже второй том «Мужчин „Ямато“».

2

Вслед за главным калибром непрерывный огонь открыли противоминная и зенитная артиллерия. Заговорили автоматы, и шквал звуков сотряс весь корпус корабля.

Услышав по переговорной трубе: «Тридцать вражеских самолётов...», командир расчёта башни ПМК Микаса Ицуо выглянул наружу.

Увидев эскадрилью пикировщиков, вынырнувшую из низких рваных облаков, он поспешно захлопнул стальную бронедверь. В напряженной атмосфере башни свет ламп вдруг показался режуще ярким.

— Пятьдесят вражеских самолётов! — снова рявкнул динамик, но артиллеристы, пережившие налеты 1500 самолётов за три дня при Лейте, даже не дрогнули.

Следом за «около 100 вражеских самолётов» передали: «Большая формация, идут в пике!».

На мгновение по спине Микасы пробежал холодок, но он лишь покрепче уперся ногами в палубу.

— Противоминному калибру, огонь! — скомандовал из носового поста управления огнем командир дивизиона ПМК Симидзу Ёсито.

Башни повернулись и ударили залпом — вправо, в центр, влево. Яркая вспышка враждебности охватила всё тело. С каждым выстрелом Микаса мысленно кричал: «Получайте! Получайте!».

Корабль резко закладывал рули, уклоняясь от попаданий, скрипя и кренясь из стороны в сторону. Не видя врага из закрытой башни, артиллеристы Микасы механически выполняли свою работу под оглушительный грохот и лязг металла.

Из-за плотного порохового дыма, окутавшего корабль, стрельба по данным с директора стала невозможной, и башня перешла на локальное наведение. Башню развернули максимально влево. То ли из-за попадания бомбы, то ли от взрывной волны и грохота, врывавшихся через смотровые щели, командовать стало невыносимо трудно. Вскоре Микаса поймал себя на том, что отдает приказы с каким-то отчаянным исступлением.

Лица артиллеристов блестели от пота, в глазах читалась усталость; тяжело дыша, они продолжали досылать снаряды.

В этот момент поступил доклад:

— Прямое попадание бомбы в башню ПМК № 2, установка выведена из строя. Командир расчёта башни и несколько человек убиты.

Перед мысленным взором Микасы тут же возникло лицо старшины Кокубо.

«Надо бы жене письмо черкнуть», — смеясь, говорил ему Кокубо, с которым они вместе учились на Высших курсах артиллерийской школы. Башня № 2 находилась на корме, ею командовал капитан-лейтенант Усубути.

«Кокубо... Значит, ты ушел первым».

Мозг Микасы словно онемел — смерть товарища не вызвала ни слез, ни тоски. Он просто продолжал стрелять.

Из-за порохового дыма они перешли на локальное наведение, но корабль незаметно дал крен на левый борт, и управлять башней стало тяжело.

По переговорной трубе раздался приказ командира:

— Главному и противоминному калибру прекратить огонь! Зенитной артиллерии и автоматам — огонь по целям!

Когда стрельба ПМК стихла, рёв моторов проносящихся над самыми головами вражеских самолётов вызвал у Микасы и его людей первобытный страх — хотелось втянуть голову в плечи.

Понимая, что броня башни ПМК слаба, Микаса приказал уменьшить количество пороховых зарядов внутри на случай прямого попадания и стал ждать.

Находясь в башне, невозможно понять, куда пришлись удары. На накренившемся корабле раздавались взрывы, сотрясающие корпус. Подчиненные с тревогой смотрели на Микасу.

— Спокойно, ничего страшного, — сказал он, пытаясь улыбнуться. Но его собственное лицо свело судорогой.

Около 200 палубных самолётов противника атаковали «Ямато» и «Яхаги» со всех сторон.

***

Когда наблюдатель ПВО крикнул: «Вижу вражеские самолёты!», оператор передачи данных Ясуги Ясуо дожевывал второй рисовый колобок.

Он немедленно начал измерение дистанции до захваченной цели. Как только стрелка наводчика замерла, Ясуги мгновенно совместил с ней свою и нажал кнопку передачи данных в ЦАП. Ради этого момента они тренировались изо дня в день. Командир группы Исида Наоёси указал на окуляры. В поле зрения кишела огромная армада «Грумманов» и «Кёртиссов». Самолёты перемешались, как рассыпанные зерна кунжута. Те, что заходили в крутое пике с кормы, несли 250-килограммовые бомбы — должно быть, «Кёртиссы» («Хеллдайверы»).

На малой дистанции дальномер становился бесполезен. Приходилось вращать башню, ища новые цели.

— А-а-а! Падает! — пронзительно закричал старшина Исида.

Видимо, он поймал в прицел вражеский самолёт, падающий в крутом пике.

Когда Ясуги попытался выглянуть через переднее окно башенки, чтобы посмотреть:

— Ты что, бежать собрался?! Побежишь — зарублю! — внезапно заорал главный наводчик, мичман Накасудзи, сидевший в центре, и потянулся к самурайскому мечу.

Старшина Исида правым локтем толкнул Ясуги: «Сядь на место».

Ясуги затрясло. Он и не думал бежать. Куда тут бежать? Его трясло от обиды и гнева.

По башне дальномера застучали пули — звонкий, ритмичный металлический стук.

В этот момент из верхнего люка спустился лейтенант Сукэда Сёдзи с кормового поста целеуказания. На его голове белела повязка хатимаки, пропитанная кровью, а сам он опирался на самурайский меч как на трость.

— Докладываю командиру дивизиона... Кормовая радарная рубка уничтожена... Кормовой пост целеуказания уничтожен... — с трудом выдавил он и осел на пол.

— Принято. Спасибо за службу, — коротко бросил капитан-лейтенант Эмото и, не отрываясь, снова уставился вперед.

Лейтенант Сукэда, шатаясь, поднялся. Взгляд его был остекленевшим. Опираясь на меч, он побрёл прочь.

«Лейтенант, не ходите!» — Ясуги хотел броситься к нему, удержать всем телом, но голос отказал. Он лишь ошеломленно смотрел ему вслед.

Перед глазами всплыло радостное лицо лейтенанта, когда Ясуги приносил ему в каюту любимый удон от интенданта Маруно. Если сейчас же не закричать, не сорваться с места, это чувство невозможно было подавить.

Раздался жуткий скрежет дальномера — видимо, в корабль попала торпеда.

Неподалеку от Ясуги за уходящим лейтенантом Сукэдой наблюдал и Китагава Сигэру. Выживший Китагава до конца дней корил себя за то, что не окликнул его тогда. Много лет спустя после войны он нашел семью лейтенанта Сукэды в родной префектуре Миэ и рассказал им о его последних минутах.

***

Зенитчик Хатанака Масатака, сидевший за открытым зенитным автоматом без противоосколочного щита по левому борту, взял на мушку пикирующий «Кёртисс». Девять человек расчета действовали как единый организм, отчаянно поливая небо свинцом.

На самом краю верхней палубы, в командирской башенке ПВО, стоял лейтенант Вада Кэндзо. Как командир кормовой группы зенитных автоматов, он дирижерской палочкой указывал цели. Вада, как и Сукэда, выслужился из матросов и относился к подчиненным по-отечески.

— Япония ведёт войну. Наш долг — отдать все силы бою. Забудьте обо всем и сражайтесь. Я не позволю умереть только вам, мы будем вместе до конца, — сказал лейтенант Вада (родом из Нары) зенитчикам 8-го дивизиона после объявления о миссии камикадзе.

Бомба с «Кёртисса» с пронзительным воем устремилась вниз под крутым углом. В момент падения Хатанака увидел вспышку и белое облако дыма у самого сердца «Ямато» — там, где находилась РЛС № 13. Оборванные провода антенны радара мотались на ветру.

Внезапно, словно целясь прямо в Хатанаку и его расчет, в пике перешёл «Грумман». Вражеские пули резанули по деревянному настилу площадки, выбивая фонтанчики щепок. Острые как копья деревянные щепки впились матросу в живот.

Хатанака и его товарищи стреляли, пока стволы не раскалились, но из-за циркуляции корабля им приходилось брать упреждение позади цели. Пули уходили в молоко.

— Гады, заходят так, чтоб нам неудобно было целить! — выругался Хатанака.

В этот момент со стороны строенного 25-мм автомата правого борта, где наводчиком был Окумура Сёдзи, раздались победные крики. Они сбили «Кёртисс», заходивший с правого борта со стороны кормы.

Но в следующую секунду глаза Хатанаки расширились от ужаса.

Около кормы эсминца «Хамакадзэ», шедшего слева от «Ямато», с чудовищным грохотом взметнулся столб огня. Тут же в центре эсминца вырос огромный водяной столб. Когда вода опала, корабль переломился пополам, задрал корму в небо и в одно мгновение скрылся под водой.

***

Первая волна атаки завершилась, и враг схлынул, как во время отлива, в 12:50.

Такэсигэ Тюдзи, находившемуся в главном командно-дальномерном посту, передали по переговорной трубе с поста ниже:

— Кормовой пост управления противоминным калибром не отвечает. Посмотрите, что там.

До апреля прошлого года Такэсигэ сам служил там наводчиком. Он открыл маленькое окошко позади себя и увидел, что в районе кормы поднимается черный дым.

Вскоре поднялся вестовой:

— Плохо дело. В корму прямое попадание.

Такэсигэ передал это вестовому.

Командиром там был капитан-лейтенант Усубути, который сменил Такэсигэ на этом посту. Такэсигэ не знал, что Усубути оказался прямо под этим черным дымом.

Командир дивизиона ПМК Симидзу, находившийся в носовом посту управления, только перевел дух после первой атаки, как резкий голос вестового доложил:

— Два пикировщика, заходят с кормы!

Он еще не понимал масштаба катастрофы. Затем последовали новые доклады:

— Близкий разрыв на корме!

— В районе артпогреба!

Когда Симидзу подошел к окну, чтобы посмотреть на корму, со стороны кормового поста поднимался дымок. Дым был слабым.

Увидев его, Симидзу решил, что пожар удалось быстро потушить. Но вскоре на пост прибежал тяжелораненый юнга-вестовой, весь в крови.

— Кормовой... пост управления противоминным калибром... уничтожен, — выдавил он из себя. Видимо, он бежал изо всех сил, чтобы передать эти слова. Связь прервалась из-за потери питания, и оставался только один способ связи — посыльный.

— Что?! Все?! — Симидзу почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

— А Усубути? Что с Усубути?! — закричал он.

— Капитан-лейтенант Усубути... убит.

Лицо юнги было белым как бумага. Он рухнул на руки Симидзу и испустил дух.

— Усубути погиб... — Симидзу онемел.

Командир кормового поста управления огнем ПМК капитан-лейтенант Усубути Ивао был 24-летним молодым офицером, на 12 лет младше Симидзу. В декабре 1944 года, прибыв на «Ямато», Симидзу сразу разглядел в этом юноше прекрасные качества. Усубути был старшим в кают-компании младших офицеров и пользовался огромным уважением. Обладая блестящим умом, он никогда этого не показывал. Он мог возразить даже старшему по званию, если приказ был нелогичным, но свою работу выполнял безупречно. Симидзу полностью доверял ему командование и тренировки расчетов ПМК и редко вмешивался.

В январе командир поста управления огнём капитан-лейтенант Ондзава получил приказ о переводе. Старпом Номура попросил Симидзу отдать Усубути на эту должность. Но Симидзу, что было для него нехарактерно, воспротивился.

Пост Симидзу, носовой пост ПМК, находился в фок-мачте — нервном центре корабля. Это была главная мишень для врага. Как он и опасался, на мостике ПВО, где находился командир Аруга, пулемётным огнем скосило наблюдателей и вестовых. На первом мостике, где находился адмирал Ито, пули пробили обзорные окна, убив трёх наблюдателей. Симидзу решил, что если будет прямое попадание в фок-мачту, Усубути должен взять командование на себя. Поэтому он хотел, чтобы тот находился на кормовом посту. Он был уверен, что это лучший вариант для «Ямато» и хода боя.

Вечером после разговора со старпомом Симидзу передал Усубути пожелания Номуры и свои собственные соображения. Усубути немного подумал и с улыбкой ответил:

— Понял. Я буду сражаться на кормовом посту.

Но теперь замысел Симидзу обернулся непредвиденной трагедией. Он хотел спасти Усубути, а вышло наоборот. «Я хотел, чтобы он жил вместо меня. Как же так вышло...»

Первые бомбы, поразившие «Ямато», были сброшены с пикировщиков: одна или две разорвались прямо на кормовом посту ПМК и кормовом радарном посту. Две бронированные рубки раскололись пополам, приборы были стерты в порошок. Экипаж на постах погиб мгновенно, некоторых разорвало на куски так, что не осталось и следа.

Вестовой Ито Нобутака из радарного поста под мостиком побежал на корму по приказу командира группы и застыл в ужасе. От товарищей, с которыми он говорил еще пару минут назад, не осталось ничего.

Хотя «Ямато» увернулся от десятков бомб и торпед, потери в людях были ужасающими.

С начала атаки прошло меньше 20 минут. На ход и боеспособность «Ямато» это пока не повлияло. Но «Яхаги», получив по одной бомбе и торпеде, потерял ход; «Хамакадзэ» затонул от попаданий двух торпед; «Судзуцуки» горел после прямого попадания в носовую часть.

— Отлично, прорвемся на Окинаву! — крикнул комаднир дивизиона ПМК Симидзу, подбадривая себя и подчиненных, когда в 13:18 накатила вторая волна — около 100 самолётов. Только-только начали уносить убитых и раненых и разбирать завалы.

Снова вокруг загрохотали разрывы. Заговорили 127-мм орудия, зенитные автоматы непрерывно изрыгали трассеры в небо. Рёв пикирующих самолётов. Пули стучали по палубе, с пронзительным визгом рикошетя от брони. Даже беруши не спасали от парализующего барабанные перепонки грохота.

После первой атаки командир специального 25-мм автомата старшина Кондо Мицуо, спустившись с площадки над третьей башней ГК, сказал:

— У меня прямо над головой ПМК стрелял, кажется, барабанные перепонки лопнули.

Командир автомата Хатанаки, старшина Окада, посоветовал:

— Надел бы противошумный шлем и беруши.

— Да ты что! Как в этом воевать? Команд же не слышно! — раздраженно ответил тот.

Хатанака и его расчету тоже выдали шлемы и беруши, но на открытых установках их никто не носил.

Торпедоносцы, видимо, сосредоточились на левом борту. Вынырнувший из облаков «Кёртисс» пронесся над третьей башней ГК, резко отвернул и взмыл ввысь. Две 250-килограммовые бомбы с черным свистом полетели прямо на голову Хатанаке. Он инстинктивно втянул голову в плечи. Бомбы пролетели впритирку к борту и упали в воду. Раздался взрыв, на палубу обрушилась тонна воды, промочив Хатанаку до нитки.

Пока он отряхивался, магазин левого ствола опустел. Они с товарищами лихорадочно меняли магазины, когда с неба, сверкая серебристым килем, снова упал «Кёртисс».

— Накроет!

Он инстинктивно отпрыгнул. Взрыв заглушил все звуки.

Когда дым рассеялся, Хатанака увидел троих: Кимуру Матаэмона, Тамасэна Сёити и ещё одного. Они лежали друг на друге, залитые кровью.

Автомат продолжал стрелять. Раненый Тамасэн, пошатываясь, поднялся. Он вставил новый магазин, скользкий от его собственной крови. Тамасэн был 18-летним добровольцем из Хиросимы. Собрав последние силы, он дослал магазин и рухнул замертво.

Окровавленные пули Тамасэна улетели во вражеский самолёт.

— Тамасэн, попал! — Хатанака подбежал и закричал ему в ухо. Но тот был уже мертв.

— Тамасэн, смотри! Смотри оттуда!

На душе у Хатанаки стало странно спокойно. Страх исчез.

Торпедоносцы сбрасывали торпеды и одновременно поливали палубу из пулемётов. Матрос Накадзато вскрикнул и осел на палубу. Пуля пробила ему грудь.

Стволы автоматов заливало морской водой, так что охлаждать их мокрыми тряпками не было нужды. Близкие разрывы по левому борту непрерывно поднимали столбы воды.

Палуба была завалена стреляными гильзами. Корабль накренился влево, и гильзы со звоном катились по настилу, но Хатанака даже не заметил крена.

***

Кобаяси Масанобу у 25-го автомата по правому борту тоже бросился за гашетку строенного 25-мм автомата, когда наводчика убило пулемётной очередью. В тот же миг пуля ударила в центральный ствол, и осколки брызнули ему в лоб, прямо над бровью. Он на мгновение потерял сознание, но быстро пришел в себя и перевязал голову полотенцем.

Вдруг рядом с Кобаяси упал матрос Тодороки: пуля пробила ему правое бедро. Лицо Тодороки стремительно побледнело, он скорчился на палубе.

Кобаяси бросился к нему, подхватил и потащил в боевой лазарет. По дороге Тодороки умер от потери крови.

Прошлой ночью командир группы приказал им поспать. Кобаяси и Тодороки легли.

— Тодороки, спишь? — спросил Кобаяси.

— Не спится. Беда прямо, — ответил тот с оскакским акцентом.

Но молодые парни все-таки уснули и проснулись только за пять минут до подъема. Тодороки, как и Кобаяси, было 18 лет. Во время пьянки 5 апреля он отбивал ритм, когда Кобаяси пел.

Оставив тело Тодороки санитарам, Кобаяси побежал обратно. Взглянув на мостик, он увидел, как вражеский самолёт на бреющем полете поливает его свинцом. По трапу на мостик, согнувшись, бежал юнга-вестовой, ровесник Кобаяси.

— Ложись! — изо всех сил закричал Кобаяси.

В тот же миг самолёт дал очередь прямо по юнге. Тот кубарем скатился с трапа.

***

Бывший 2-м номером в расчёте 127-мм установки Хосокава Сюдзи думал только о том, как бы стрелять быстрее. Он торопил 3-го номера подавать снаряды, но тот перестарался, и снаряды скопились у орудия. Если в эту кучу попадёт вражеский снаряд, их разнесет на атомы.

— Стоп подача! Стоп! — в панике закричал Хосокава.

Перед выходом в море расчёт Хосокавы сплёл из толстого троса сетку и повесил ее на леера у своей установки в качестве защиты от осколков.

Дым от пожара на корме тянуло по коридорам. Пожар мог вызвать выброс ядовитых газов. Затишье. Хосокава обернулся и увидел, что матросы позади лежат.

— Установка не поворачивается! — крикнул кто-то. Оказалось, горизонтальщику пробило голову пулемётной очередью.

Зенитный автомат на платформе в средней части корабля вырвало с корнем. Матросы вместе с ним рухнули в море.

Когда Хосокава пошёл за снарядами, перед глазами полыхнуло красным — прямое попадание. Его отбросило, и он потерял сознание. Половина расчёта была убита. Очнувшись, Хосокава увидел рядом пояс с «тысячью стежков» (сэнинбари), принадлежавший убитому товарищу. Он решил сходить в кубрик за своим амулетом. Но, заглянув в люк, ведущий в кубрик, он увидел огромную зияющую дыру — там не было ничего.

***

Услышав глухой удар в районе зенитной палубы, Хатанака подумал: «Детонация погребов?». Торпеда попала в центральную часть левого борта, выведя из строя вспомогательный руль. Хатанака испугался именно детонации погребов, потому что именно так погибли «Мая» и «Мусаси» при Лейте. Детонация мгновенно разрывает корабль изнутри. Страшнее этого не было ничего.

— Хатанака, у тебя спина в крови! — крикнул старшина Окада.

Хатанака потянулся к спине: форма порвана, течет кровь. Видимо, осколок. «Царапина», — подумал он. Этим утром на палубе он нашел амулет из храма Нарита. Не зная чей он, он бережно спрятал его. Хатанака решил, что амулет спас ему жизнь.

Во время третьей волны торпеда ударила прямо под выступающий спонсон левого борта ближе к корме и еще одна — в центр левого борта. Платформу оторвало огромным столбом воды и подбросило в воздух вместе с двумя штатными зенитными автоматами. Это была та самая батарея, на гибель которой безмолвно смотрел зенитчик Хосокава. Они рухнули в море, не оставив ни следа плоти, ни капли крови.

Хатанака и его товарищи оцепенели.

В этот момент из кормовой башенки управления прибежал их командир, лейтенант Вада Кэндзо:

— Отдать честь! Отдать честь! — закричал он.

Пятеро выживших зенитчиков встали по стойке смирно и отдали честь морю, поглотившему их товарищей. Слезы текли по их щекам.

Командир Вада тоже не вытирал слез.

— Пикировщики! — крик вернул их к зенитке.

Вражеские самолёты пронеслись над ними по диагонали и ушли в набор высоты.

— Снаряды есть? — прихрамывая, подошел Вада.

— Есть! — громко ответил Хатанака и обернулся. Там, где секунду назад стояли зенитчики, зияла пустота — прямое попадание бомбы.

Эсминец «Судзуцуки» на левом фланге ордера получил два попадания и горел. Эсминец «Касуми» во время второй волны получил прямые попадания и близкие разрывы, потеряв ход. Флагман 2-й эскадры эсминцев «Яхаги» уже отстал на 20 километров.

«Ямато» получил три торпеды в центр левого борта, вспомогательный руль заклинило в положении «лево на борт». Корабль накренился на 7-8 градусов влево, но многие матросы в пылу боя этого даже не заметили. Крен выровняли контрзатоплением — 3000 тонн воды в цистерны правого борта.

Из-за крена левый борт осел. Помещения ЗЦАП (зенитного вычислительного поста) на нижней палубе начало затапливать, воздух наполнился газами, и эвакуация стала невозможной.

— Вода уже по колено, — доложили оттуда.

Командир дивизиона зенитной артиллерии Кавасаки Кацуми с мостика ПВО приказал:

— Покинуть ЗЦАП! Открыть бронедвери и выходить!

Но соседнее помещение уже было затоплено, и дверь не открывалась.

— Не можете выйти? — спросил Кавасаки.

— Мы доедаем последнюю пачку галет.

— Вода уже по горло...

После этого доклада связь оборвалась.

***

— Дверь не открывается! Попробуйте открыть снаружи!

Услышав этот отчаянный звонок из соседнего ЗЦАП (их было два), оператор счётно-решающего прибора Накадзима (ныне Муто) Такэси отправил матроса проверить.

— Никак нет. Снаружи вода под самый потолок.

Все в рубке Накадзимы онемели.

В их собственном отсеке по покрытой мазутом палубе тоже зловещими кругами расползалась вода. Вскоре она поднялась на 20 сантиметров выше колена.

— Держитесь! Сейчас откроем! — только и оставалось им подбадривать соседей.

— Прошу вас... Вода уже по грудь. Мы все стоим на стульях. — раздался душераздирающий крик.

— Держитесь, держитесь!

Они понимали, почему дверь не открывается, но сказать об этом не могли. Если открыть бронедверь, вода хлынет в их отсек.

В этот момент раздался чудовищный грохот, корабль сильно качнуло. Свет погас. Наступила тьма. Зажглось аварийное освещение, едва освещая лица товарищей. Основное питание пропало.

— Всё, конец. Вода по шею. Мы разделим судьбу корабля. Если выживете — передайте нашим...

После последних слов из трубки донеслось: «Тэнно Хэйка Банзай!» (Да здравствует Император!), и связь оборвалась.

В ушах Накадзимы звенел голос старшины Игути, его одногодки из Тацуно (префектура Хёго).

«Прости, Игути. Я скоро буду с тобой», — мысленно извинился Накадзима, сложив руки в молитве.

Словно следуя за соседями, вода в отсеке Накадзимы тускло заплескалась по диагонали по крышке вычислительного прибора. Работать с прибором стало невозможно.

Решив выпить по последней, кто-то снял с алтаря бутылку саке. Бутылка пошла по кругу. Они молча подняли чашечки и выпили до дна.

— Встретимся в храме Ясукуни! — сказал кто-то, но ответа не последовало.

Руки молодых добровольцев мелко дрожали. Саке в их чашечках осталось нетронутым.

Повисла странная тишина.

— Ну, раз конец, давайте доедим конфеты, — сказал главный матрос Фукая из Миэ, большой любитель сладкого, и забросил в рот мармелад из своего рундука.

У Накадзимы кусок в горло не лез.

— Эх, всего 19 лет пожил. Надо было больше гулять, — пошутил Фукая, но кулаки его были крепко сжаты.

К тому времени крен «Ямато» достиг 15 градусов, но скорость ещё держалась на 18 узлах.

Однако из-за множества попаданий в левый борт затопления усиливались. Корабль шёл с креном, и волны заливали палубу через открытые люки. Чтобы быстро выровнять крен, был отдан приказ затопить машинные и котельные отделения правого борта. Это означало потерю половины мощности двигателей.

На верхней палубе зенитчики под градом осколков продолжали вести огонь. Бронированное тело «Ямато» начало сдавать.

Накадзима и его товарищи во главе со старшиной покинули свой пост и открыли люк. Они добрались до трапа, ведущего наверх. Из-за крена трап оказался почти горизонтальным, как лестница, брошенная на бок; забраться по нему было невозможно. Они полезли по канату, сброшенному кем-то сверху.

И тут они увидели матроса из аварийной партии с молотком, который собирался спуститься в темноту.

— Эй, туда нельзя! Там затоплено! — крикнул Накадзима.

— Приказ. Иду проверять, куда попала торпеда, — обречённо ответил матрос и нырнул во тьму нижних палуб.

Наконец они выбрались на верхнюю палубу. От яркого света у Накадзимы закружилась голова. Одно только то, что он видел небо, принесло облегчение, и он немного успокоился. Дождь прекратился. Накадзима и его товарищи даже не знали, что он вообще шёл.

Привыкнув к свету, Накадзима содрогнулся от увиденного.

Палуба, которую они каждый день натирали до блеска, была покрыта пятнами крови и пороховой гари, став грязно-коричневой. Стволы орудий торчали вразнобой: одни смотрели в небо, другие опустились в воду.

Накадзима споткнулся о что-то мягкое. Это был труп. Ноги скользили в липкой крови.

Где-то редко стучали уцелевшие зенитные автоматы.

Такахаси Хирому из эксплутационной службы был занят переноской раненых во временный лазарет на средней палубе. Мертвых складывали в бане, но когда налёт усилился, оторванные ноги и руки, разбросанные по палубе, приходилось выбрасывать за борт.

Перед боем Такахаси заглянул в лазарет. Врачи и санитары ждали. Врачи переоделись в хирургические халаты, надели резиновые перчатки и маски, заклеили уши пластырями. Возле операционных столов громоздились бинты, марля и вата.

Через пару десятков минут после начала боя лазарет был парализован. Поток раненых не иссякал, пол залило кровью. При каждом попадании торпеды врачи и санитары поскальзывались в лужах крови, инструменты разлетались по полу. Раненых несли непрерывно, коридоры были забиты покалеченными телами. Такахаси бегал по коридорам среди стонов раненых с оторванными конечностями и мертвых тел. Его мутило от густого запаха крови.

К началу третьей волны лазарет полностью прекратил работу. Кровь на полу стояла слоем больше 10 сантиметров, перетекая от борта к борту при крене корабля. Когда крен превысил 7-8 градусов, измотанные врачи и санитары могли лишь цепляться за железные стойки, в оцепенении глядя перед собой. Сделать шаг было невозможно — ноги разъезжались в кровавой жиже.

Когда «Ямато» начал крениться, начальник Такахаси, мичман Оцудзи Кэйдзи, приказал:

— На самой нижней палубе много раненых. Кто-нибудь, спуститесь туда!

Там были только Такахаси и старшина 2-й статьи Томита Норио из Цу (префектура Миэ). Такахаси было 27 лет, Томите — на четыре года меньше. Такахаси понимал, что идти придется ему. Но он пристально посмотрел на мичмана. Тот был в панике: нервно курил одну сигарету за другой, метался взад-вперед.

— Я пойду, — вдруг сказал Томита.

Такахаси схватил его за руку и оттащил в сторону:

— Томита, корабль кренится. Вниз спускаться нельзя!

Но Томита вырвал руку и стал спускаться по трапу.

Такахаси как завороженный смотрел на его плечи, исчезающие в темноте обесточенной нижней палубы. «Он же пошел на верную смерть», — подумал он. «Сгинул в люке, как в черной дыре», — пробормотал он вслух. А мичман Оцудзи, казалось, даже не заметил ухода Томиты, продолжая бормотать что-то себе под нос и метаться по коридору.

Корабль накренился так сильно, что Такахаси уже не мог устоять на ногах.

Отредактированно WindWarrior (07.05.2026 17:52:11)

продолжение
Идзумото Томэо, служивший в расчёте РЛС № 21 над мостиком, когда его затянуло под воду и он решил, что это конец, увидел перед глазами Бэндзайтэн — богиню-хранительницу своей малой родины.

Идзумото был родом из деревни Носэгава в префектуре Нара. Ему вспомнилось милосердное лицо богини Бэндзайтэн из святилища в Хосохаре, словно обнимающей его.

На «Ямато» были установлены РЛС № 21 и № 13 для обнаружения воздушных целей, и № 22 для надводных.

Непосредственным командиром Идзумото был Ёсида Мицуру (позже написавший книгу «Последний поход линкора „Ямато“», её перевод на английский вышел в 1985 году под названием Requiem for Battleship Yamato), но после гибели корабля они больше не встречались.

Командир группы старшина Миядзава женился всего за четыре дня до выхода из Курэ. Проведя последнюю ночь в увольнении с молодой женой, он хвастался перед подчиненными:

— А женское-то тело, оно мягкое...

С момента выхода он ни на секунду не отходил от радара, полностью погрузившись в работу.

Во время третьей волны их пост накрыло пулемётной очередью. Миядзаве снесло голову. От Идзумото его отделяли только штурманские часы. Смерть была мгновенной. Перед началом четвёртой волны один из операторов, старшина Мори, выскочил из рубки:

— Идзумото, я ухожу!

Когда Идзумото вышел из рубки, он увидел, как адмирал Ито спускается с первого мостика. Вернувшись, он сказал товарищу Ёсиде Сусуму:

— Адмирал спустился. Пора уходить.

Экипаж знал: если командующий покидает боевой пост на мостике, значит, это конец. Корабль кренился всё сильнее, и они полезли вверх по надстройке. По пути Идзумото увидел штурмана Моги, который привязывал себя веревкой к компасу.

Во время боя командир Аруга находился на мостике ПВО (на самом верху). Этажом ниже, на первом мостике, находились командующий Ито, начальник штаба Морисита, штурман Моги и помощник штурмана Ханада.

Главный штурман капитан 2-го ранга Моги Сиро, правая рука командира, отвечающий за управление кораблем, получил назначение на «Ямато» в последний момент. Он опоздал к отплытию из Курэ и догонял корабль на зафрахтованной рыбацкой лодке до стоянки Митадзири.

Маневренность «Ямато» и «Мусаси» была превосходной по сравнению с другими кораблями. На скорости 27 узлов при максимальной перекладке руля в 35 градусов крен составлял всего 9 градусов. Это было большим плюсом для артиллерии. Однако руль реагировал медленно. Если на обычном корабле при руле в 35 градусов достаточно открутить штурвал на два оборота и снять половину угла, чтобы остановить циркуляцию, то «Ямато» нужно было переложить руль в противоположную сторону на 45 градусов, иначе он продолжал катиться по инерции. Когда в тебя летит торпеда или бомба и командир орет: «Лево руля! Быстрее!», корабль начинал поворачивать не сразу.

— Пока не привыкнешь к его норову — чувствуешь себя как под занесенным мечом, — говорил четвёртый командир линкора Морисита.

Именно мастерство Мориситы в управлении «Ямато» при Лейте укрепило доверие экипажа и миф о «непотопляемости». Чтобы подчинить себе этот неповоротливый гигант, нужен был не только природный талант, но и длительный опыт управления именно им. Считается, что гибель однотипного «Мусаси» при Лейте была отчасти вызвана его позицией в ордере (в центре кольца безопаснее, а «Мусаси» шёл во внешнем ряду), но указывалось и на недостатки в маневрировании. Возможно, свою роль сыграло и то, что командир Иногути командовал «Мусаси» всего два месяца. Впрочем, в том бою «Мусаси» выступал в роли щита, отвлекая огонь на себя.

Требовать безупречного маневрирования от командира Аруги, прослужившего на «Ямато» чуть больше трех месяцев, и от штурмана Моги, который был на борту меньше недели, в условиях безумного похода в один конец на Окинаву под шквалом американских бомб, было бы жестоко. Но это было их роковым невезением.

Некоторые выжившие рассказывают, что на мостике штурман Моги и находившийся над ним (на мостике ПВО) командир Аруга резко препирались:

— Командир, вы разве не видели эту торпеду?!

— Не видел.

— Как это не видели?! — кричал побледневший и разгневанный штурман, повторяя свой вопрос.

Все цистерны правого борта были заполнены водой, оставался только бронированный «ковчег» — цитадель. Чтобы выровнять крен, пришлось затопить машинные и котельные отделения правого борта внутри цитадели. «Ямато», изжаленный как пчёлами вражескими самолётами, был весь в смертельных ранах и агонизировал.

То, что штурман Моги привязал себя к компасу, как рассказывал Идзумото, возможно, было актом принятия им личной ответственности за маневрирование.

Сигнальщик Коти Сюндзи, находившийся на первом мостике, видел, как старпом Номура поднялся к ним и доложил командиру по переговорной трубе:

— Корабль больше не выравнивается контрзатоплением.

«Ах, значит, „Ямато“ конец», — подумал Коти.

Видимо, после этого командир переговорил с адмиралом Ито по переговорной трубе, и вскоре прозвучала команда «Все на верхнюю палубу». Вестовой Коти, стоявший у микрофона, повторил:

— Все на верхнюю палубу!

Сразу после этого помощник штурмана Ханада крикнул:

— Эй, парни! Разделим судьбу с кораблем!

Коти и остальные привязали себя веревками к штурвалу.

Услышав этот переполох по переговорной трубе, командир Аруга с мостика ПВО закричал:

— Отставить глупости! Кто может спастись — спасайтесь, чтобы продолжить бой!

Коти и матросы развязали веревки.

Говорят, что после того, как Коти и другие выползли на четвереньках с накренившегося мостика, помощник штурмана Ханада привязал себя к компасу и пошел ко дну вместе с кораблем.

В то время как приказ «Все на верхнюю палубу» передавался по кораблю из уст в уста, зенитчик Хатанака Масатака и ещё несколько выживших из его расчета уже не могли прицеливаться из-за жуткого крена и едва держались на ногах.

— Ну что, приберемся напоследок на нашей могиле? — сказал кто-то, и они начали собирать стреляные гильзы. Но на сильно накренившейся палубе гильзы с сухим звоном сами скатывались за борт.

Примерно в это же время их прямой начальник, командир кормовой группы зенитных автоматов лейтенант Вада Кэндзо, скомандовал расчётам:

— Прекратить огонь. Все на верхнюю палубу.

Голос его, охрипший от постоянных криков и команд под взмахи дирижерской палочки, едва звучал.

Вада подошёл к каждому из собравшихся подчиненных, отдал честь, затем побежал в командирскую башенку и, вонзив самурайский меч себе в живот, покончил с собой.

Мастер кэндо из Нары, лейтенант Вада выслужился в офицеры из простых матросов. У него остались две маленькие дочки.

— Я не позволю умереть только вам, — говорил он своим подчинённым, и сдержал свое слово, совершив сэппуку.

А на корме правого борта все еще стучал одинокий зенитный автомат.

***

Утида Мицугу, спрятавшийся в кабельном коридоре на самой нижней палубе, почувствовал несколько глухих ударов, отозвавшихся во внутренностях, но у него не было часов, и он не знал времени.

Незадолго до этого в коридор заскочил дзюдоист Караки Масааки:

— Утида, переоденься в мою боевую форму, — сказал он, торопливо помогая Утиде переодеться.

— Враг пришёл?

— Еще нет. Но скоро. Пара «Мартинов» кружит. Как только мы наводим на них главный калибр, они ловко сваливают. Издеваются.

Караки сунул ему рисовый колобок.

— Слушай, если с кораблем что-то пойдёт не так, дуй ко мне. Только маску надень!

Сказав это, он выскочил из коридора.

Прошло больше 10 дней с тех пор, как Утида нелегально поднялся на «Ямато» в Курэ, но ему они показались короткими. Он то дремал, то предавался воспоминаниям, и скучать не приходилось.

— Как ты тут один не свихнулся? — с восхищением спросил Кита Эйдзи (сын рыбака с Авадзи), принеся ему воду в консервной банке.

— Да нет, тут есть о чем подумать, — ответил Утида.

— Странный ты парень, — покачал головой Кита.

Кита никак не мог понять, как можно сбежать из госпиталя и тайком вернуться на корабль, идущий на верную смерть, только ради того, чтобы забрать подаренный адмиралом Ямамото кортик.

В морском госпитале Курэ Утида мог есть только жидкую пищу — его кормили через зонд в пищеводе и кололи глюкозу.

— Утида, поешь хоть немного, — уговаривал его Кито Мицуёси, и Утида через силу проглатывал еду. Ему отчаянно хотелось пить.

Вода из банки отдавала железом. Это была дистиллированная морская вода, и на вкус она была затхлой.

Вскоре после ухода Караки раздался звук: «Да-да-дан». Утида не был уверен, слышит ли он это на самом деле, но звук походил на очередь зенитного автомата. Услышав стрельбу, Утида больше не мог усидеть на месте.

Бывший наводчик 9-го автомата, Утида почувствовал, как закипает кровь. В памяти всплыл едкий запах пороха и жар раскаленных стволов в сражении при Лейте. Не видеть вражеских самолётов, которые их атакуют, было страшнее всего. Он не мог больше оставаться в укрытии.

Утида полез наверх, к боевому посту Караки Масааки. В госпитале он ходил на костылях, поэтому сейчас ему приходилось часто садиться передохнуть. Пост Караки находился у кормовой (третьей) башни ГК правого борта. Утида, служивший на «Ямато» с достройки, знал туда дорогу с закрытыми глазами. Но путь казался бесконечным. На палубе он то и дело наступал босыми ногами или натыкался руками на что-то мягкое и теплое. Это были куски человеческого мяса.

Внезапно грохот зениток и орудий ПМК стал оглушительным, и впереди забрезжил свет. Он вышел на кормовую часть верхней палубы. Услышав знакомый треск автоматов, Утида странным образом успокоился.

Когда он добрался до палубы рядом с постом Караки, шла вторая волна вражеских налётов. Корабль уже имел крен 5–6 градусов на левый борт, но матросы этого почти не замечали, разве что идти было чуть труднее. Утида вышел на открытое место.

— Тебе сюда нельзя! — закричал Караки, заметив его. В тот же момент стоявший рядом с Караки зенитчик, залитый кровью, упал замертво.

Круглый спонсон строенного 25-мм автомата Караки был так завален стреляными гильзами, что некуда было ступить.

Караки подбежал к Утиде:

— Утида, здесь опасно! Спускайся вниз!

— Караки, я помогу стрелять!

— Сдурел?! В таком состоянии?! Живо вниз! — яростно закричал Караки.

Прямо над ними с неба, оставляя дымный след, неслась черная бомба, похожая на крысиный помет.

Утида невольно вскрикнул. В тот момент, когда он инстинктивно втянул голову в плечи, шальная пуля пробила его правую ногу.

Наступила тишина. Вражеские самолеты улетели.

— Утида, зацепило?! — подскочил Караки.

— Сейчас перевяжу, подожди! — сказал он, откуда-то достал кусок дерева, наложил Утиде шину и перебинтовал ногу.

— Не двигайся. Сиди тихо, — приказал Караки и оттащил Утиду в угол.

Начался новый налёт.

Рёв моторов смешался с металлическим звоном пуль. По палубе, словно танцуя, прокатился чудовищный грохот взрыва.

— Торпеда! — крикнул кто-то.

Вроде бы в центр левого борта.

У Утиды, с повязкой на левом глазу, невероятно обострился слух. Он слышал, как бомбы рассекают воздух со звуком трущегося песка. Ужас предсмертных минут при Лейте вернулся, его трясло. Хотелось спрятаться хотя бы под лист бумаги.

Атака была беспощадной. Утиде казалось, что она длится вечность. Раз уж суждено умереть, он хотел умереть рядом с Караки.

Крен увеличился, и тело Утиды покатилось по палубе. Он с силой врезался в груду человеческих тел. Кто-то в этой куче хрипло, с бульканьем дышал, но вскоре звук оборвался.

Кто-то привязал Утиду к бревну. Кажется, это был Караки, а может, и кто-то другой.

— Караки, положи меня головой на ветер, — попросил Утида.

Скорость корабля резко упала, крен стал угрожающим.

В этот момент со свистящим звуком упала бомба. Осколок вонзился в плоть Утиды.

От правого плеча к левому, от затылка до горла полыхнула острая, обжигающая боль. В глазах начала сгущаться красная пелена.

Издалека донесся звук, похожий на плач раненого зверя.

Ему показалось, что кто-то кричит:

— СО-ИН-ТАЙ-КЁ, СО-ИН-ТАЙ-КЁ! (Все на верхнюю палубу!).

По накрененной палубе вместе с гильзами катились трупы. Утида, привязанный к бревну, тоже катился, и по нему, спеша, бежали люди.

Хотя прозвучал приказ покинуть корабль, один зенитный автомат на корме правого борта продолжал стрелять. Это был открытый автомат Караки.

Караки собирал рассыпанные патроны и стрелял.

Словно найдя себе цель, вражеский самолёт спикировал прямо на двухметрового дзюдоиста. На Караки, стоявшего как скала, посыпался град осколков. Ему перебило ноги и грудь, и он рухнул.

— Караки, хватит! Прекрати! — из последних сил крикнул Утида.

Упавший на бок Караки попытался встать. Из лица «Монаха» фонтанировала кровь.

Окровавленными руками он подобрал рассыпанные по палубе патроны и зарядил автомат. Стволы раскалились докрасна.

— Утида, смотри! Смотри на меня! — закричал Караки Масааки. И в тот же миг Утида скатился с палубы и ударился о воду.

Отредактированно WindWarrior (14.05.2026 23:55:47)

2

На мостике эсминца «Хацусимо» командир артиллерийской БЧ капитан-лейтенант Фудзии Харуми, затаив дыхание, наблюдал за последними минутами «Ямато». В то самое мгновение, когда цепи членов экипажа, скользя по борту, срывались в море, в районе погребов боезапаса ближе к средней части корабля с оглушительным грохотом взметнулся столб пламени, и показалось, что корпус линкора разломился надвое. Носовая часть задралась форштевнем к небу, кормовая встала вертикально, и обе начали погружаться. На какой-то миг мелькнули силуэты людей, карабкающихся на исполинские гребные винты, после чего всё скрылось в морской пучине вслед за кормой.

«Хацусимо» находился на курсовом угле шестьдесят градусов по правому борту от «Ямато», на дистанции тысяча пятьсот метров.

«Жар того пламени, когда корпус "Ямато" раскололся надвое, невозможно забыть даже спустя тридцать с лишним лет. С небес градом сыпались самые разнообразные обломки корабельных конструкций: поручни, фрагменты зенитных автоматов, детали орудийных башен. Я непроизвольно натянул на голову стальной шлем», — вспоминал уроженец префектуры Миядзаки Фудзии Харуми.

Старший брат Фудзии погиб в тот самый день, когда «Ямато» взял курс на Окинаву: будучи курсантом резерва, он вылетел на задание в качестве лётчика-смертника.

Командир БЧ связи эсминца «Хацусимо» Мацуи Кадзухико также наблюдал, как по мере того, как крен «Ямато» на левый борт нарастал, члены экипажа муравьями карабкались по красному днищу линкора. Когда крен достиг, по-видимому, семидесяти-восьмидесяти градусов, раздался внезапный оглушительный грохот детонации боезапаса, и людей вместе с кораблём выбросило в небо гигантским столбом пламени. Когда водяной столб осел, силуэт линкора уже исчез. На верхней палубе «Хацусимо» артиллерийские расчёты в стальных шлемах стояли в оцепенении, глядя на пустую поверхность моря, поглотившую «Ямато».

«Матросы, заворожённо смотревшие, как "Ямато" в мгновение ока скрылся под водой в столбе пламени, чувствовали себя так, словно осиротели посреди безжизненной пустыни. Командир артиллерийской БЧ и командир корабля, на котором я начинал службу, впоследствии получили назначение на "Ямато" и погибли там, поэтому до сих пор этот линкор вызывает у меня особые, глубоко личные чувства. Я слышал, что старшинский и рядовой состав туда отбирали из числа самых лучших, выдающихся моряков. После того как "Ямато" затонул, на воде остались лишь пятна мазута и плавающие обломки — казалось, в живых не осталось ни души», — рассказывал командир БЧ связи Мацуи Кадзухико. Именно он до потопления «Ямато», в 13:50, по приказу командира корабля передал первую боевую сводку для авиагрупп, участвовавших в операции «Небеса-1».

Эсминец «Хацусимо» под командованием самого молодого командира корабля во 2-м флоте, капитана 3-го ранга Сако Масамицу, незамедлительно поднял на борт двести пятьдесят шесть выживших моряков с потопленного вражеской авиацией эсминца «Хамакадзэ», а затем, в семнадцать часов, спас уцелевших с погибшего крейсера «Яхаги».

Именно «Хацусимо» спас командира 2-й эскадры эсминцев контр-адмирала Комуру Кэйдзо, продержавшегося на воде более трёх часов. Смыв мазут в душевой, он переоделся в одолженную у командира Сако форму и поднялся на мостик. Заслушав доклад командира о тактической обстановке, адмирал приказал отправить главнокомандующему Объединённым флотом следующую радиограмму:

«ПРИНИМАЮ КОМАНДОВАНИЕ ОСТАТКАМИ СОЕДИНЕНИЯ ЗПТ СЛЕДУЮ НА ПРОРЫВ К ОКИНАВЕ».

Однако этому сообщению не суждено было выйти в эфир и войти в анналы военной истории. В тот самый момент, когда шифровальщики кодировали текст адмирала Комуры о прорыве к Окинаве, из штаба Объединённого флота поступил приказ.

ОПЕРАТИВНЫЙ ПРИКАЗ ОБЪЕДИНЁННОГО ФЛОТА № 616
1. ОПЕРАЦИЮ ПЕРВОГО НАБЕГОВОГО СОЕДИНЕНИЯ ПО ПРОРЫВУ ОТМЕНИТЬ.
2. КОМАНДУЮЩИМ КОРАБЛЯМИ ПЕРВОГО УДАРНОГО СОЕДИНЕНИЯ СПАСТИ ЭКИПАЖИ ЗПТ ВОЗВРАЩАТЬСЯ В САСЭБО.

Это был официальный приказ центрального командования, отданный на основе оценки боевой обстановки по непрерывно поступавшим от эсминцев сводкам.
Считается, что данная радиограмма была получена в 17:50. Можно сказать, что лишь спустя два с лишним часа после гибели «Ямато» изначальный замысел командующего 2-м флотом адмирала Ито, высказанный им начальнику штаба Кусаке, был наконец реализован.

Вместе с тем нельзя отрицать и того факта, что приказ об отмене операции вызвал определённое замешательство на уцелевших эсминцах, чьи экипажи воспринимали самоубийственный надводный прорыв к Окинаве как свой абсолютный, священный долг.

«Экипаж "Юкикадзэ" во главе с командиром корабля Тэраути был полон решимости прорываться к Окинаве. Мы были готовы ворваться в залив Кадэна, даже если бы наш корабль остался единственным уцелевшим вымпелом», — вспоминал штурман эсминца «Юкикадзэ» старший лейтенант Накагаки Ёсиюки. Наблюдая гибель «Ямато», командир Тэраути приказал передать сигнальным прожектором старшему начальнику уцелевших сил — командиру 41-го дивизиона эсминцев капитану 1-го ранга Ёсиде, державшему флаг на эсминце «Фуюцуки»:

«КАКОВЫ ВАШИ НАМЕРЕНИЯ?»

В ожидании ответа «Юкикадзэ» продолжал идти на юг, несмотря на то, что прямым попаданием на нём была выведена из строя аппаратура связи.
Вскоре с «Фуюцуки» поступил ответный сигнал:
«НАМЕРЕН СПАСАТЬ ВЫЖИВШИХ ДЛЯ ПОДГОТОВКИ К ПОСЛЕДУЮЩИМ ДЕЙСТВИЯМ».

Однако, словно не удовлетворившись таким ответом, командир Тэраути вновь запросил «Фуюцуки»:
«КАКОВЫ ВАШИ НАМЕРЕНИЯ?»
«ПРОШУ НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО НАЧАТЬ ДЕЙСТВИЯ».

Посылая один за другим эти настойчивые сигналы, «Юкикадзэ» по-прежнему упорно шёл на юг. В этом проявлялся весь железный характер капитана 2-го ранга Тэраути: под градом осколочных попаданий, без стального шлема и бронежилета, он высовывался из светового люка крыши мостика и, поставив ноги на плечи штурману Накагаки, отдавал команды рулевому, нажимая сапогами ему на плечи. Командиру приходилось управлять штурманом при помощи ног только потому, что рёв моторов вражеской авиации и грохот орудий собственного корабля полностью заглушали любые голосовые команды.

И всё же, получив приказ об отмене операции, «Юкикадзэ» и «Фуюцуки» бросили все силы на поиск и спасение уцелевших моряков.

Когда «Ямато» опрокинулся, членов его экипажа затянуло в гигантскую воронку, образовавшуюся при погружении исполинского корпуса. До подхода эсминцев оставалось более трёх часов; на поверхности океана развернулась отчаянная борьба за жизнь.

***

Сверкнула жёлтая вспышка.

Старшина Микаса Ицуо бессознательно забил руками и ногами. Только сейчас он осознал, что находится под водой. Отчаянно желая поскорее вынырнуть на поверхность, он изо всех сил работал ногами, но в груди всё сильнее нарастало удушье. Сознание постепенно меркло. Руки и ноги наливались свинцом, лёгкие разрывало от боли.

«Неужели я умираю?» — мелькнула мысль. В последнее мгновение, собрав остатки сил, он рванулся всем телом, и вода вокруг посветлела.
Его вышвырнуло на поверхность. Воздух! Микаса рефлекторно сделал глубокий вдох, но по инерции снова ушёл под воду, наглотавшись моря. Вода ударила в нос; задыхаясь, он судорожно забил по воде руками и ногами. Дышать было невыносимо тяжело. «Точно, надо лечь на спину!» — осенило его.

Он раздвинул ноги и попытался раскинуть руки в стороны, но с ужасом понял, что правая рука онемела и не повинуется. «Зацепило», — подумал Микаса, вытягивая левую руку, откидывая голову назад и задирая подбородок.

Тело легло на воду. Восстановив дыхание, он жадно, полной грудью втянул в себя воздух. Небо казалось затянутым мутной пеленой. «Я жив!» — ликовало всё его существо. Лицо обдувало ветром. Открытые глаза щипало от соли, но постепенно зрение прояснялось.
Под низко нависшими свинцовыми тучами и в их разрывах всё ещё кружили вражеские стервятники.

Оглядевшись, он увидел, что в вязком, как грязь, слое мазута плавают расщеплённые куски дерева. С трудом отыскав обломок длиной около тридцати сантиметров, Микаса навалился на него, но тело снова ушло под воду, и он опять нахлебался моря. Обломок, за который он вцепился, оказался слишком мал, чтобы удержать вес человека. Во рту стоял тошнотворный привкус мазута.

Вдалеке виднелся белый пороховой пенал. Расталкивая липкую мазутную плёнку, он добрался до пенала и ухватился за него. Наверное, та жёлтая вспышка под водой была отблеском взорвавшегося артиллерийского погреба, подумал Микаса.
Вцепившись в пенал, он окинул взглядом горизонт: кругом громоздились огромные волны зыби, сплошь покрытые слоем нефти.
«Неужто я один?..» — отрешённо глядя вдаль поверх волн, он поймал себя на мысли, что если ему суждено остаться одному, то так тому и быть.
Но когда его подняло на гребень волны, он вдруг разглядел тут и там чёрные точки человеческих голов.

— Собирайся в кучу! Все ко мне! — стелясь над самой водой, донёсся чей-то крик.
Толкая перед собой пороховой пенал, Микаса подплыл ближе и увидел группу из примерно десятка человек. Среди них угадывались лица офицеров, чьи боевые посты находились на верхних ярусах мостика, но из-за слоя мазута никого нельзя было узнать наверняка.

— Эй, старшина, давай сюда!
Это был голос визирщика КДП главного калибра Мураты Мотоки. Рядом виднелась фигура командира зенитного дивизиона Кавасаки. Офицер-зенитчик держался на воде сам, не цепляясь ни за какие плавающие предметы.

— Господин командир, не хотите перебраться на этот пенал? — предложил Микаса.
— Нет, благодарю, я в порядке.
Однако Микасе показалось, что вымазанное мазутом лицо офицера выглядит совершенно измождённым.

Гладкий пороховой пенал, за который не за что было ухватиться, лишь отнимал последние силы. Вскоре Микаса наткнулся на деревянный шест около метра длиной. Зажав его между ног и с силой подав вперёд, он почувствовал, как грудь легко поднимается над водой. Неподалёку плавал кусок тиковой доски, судя по всему, обломок палубного настила. Перехватив его правой рукой, он придал себе дополнительную плавучесть. Пока он покачивался на волнах, над морем то затихая, то усиливаясь, разносились звуки военных песен. Микаса слушал их отрешённо, словно всё это происходило не с ним.

«Который час?» — по привычке вскинул левую руку Микаса. Стрелки наручных часов с разбитым стеклом замерли на отметке чуть позже двух. «Значит, мы пошли ко дну где-то в районе двух часов», — подумал он. Рядом не было ни офицера дивизиона, никого из его орудийного расчёта.

Микаса вспомнил, как из-за крена башни потеряли возможность вращаться, и устоять на ногах можно было лишь вцепившись во что-нибудь намертво. В этот момент из динамиков трансляции раздалось:
«Командиру центрального поста управления стрельбой! Спасать портрет императора!»
В башне противоминного калибра, где находился боевой пост Микасы, приказы были слышны до самого конца.

Вскоре прозвучала команда: «Всем на верхнюю палубу!». На секунду не поверив своим ушам, Микаса закричал:
— Оставить пост! Отдраить люки!
Он понимал, что из-за крена тяжёлые стальные двери может заклинить. Схватившись за переговорную трубу, он на миг заколебался. И всё же передал приказ об эвакуации своим подчинённым в снарядных и пороховых погребах. Они находились ниже ватерлинии — там, откуда выбраться было практически невозможно.

— Командир орудия, задняя дверь не открывается!
— Что?! Тащите кувалду!
От сильного крена на двери захлопнулась стальная защёлка. От мощного удара кувалды дверь со скрежетом распахнулась.

— Всем наружу! — скомандовал он тридцати двум номерам расчёта, находившимся в боевом отделении.
Выбравшись, Микаса встал на вентиляционную шахту башни противоминного калибра. Рядом оказался офицер дивизиона мичман Токуда.
— Старшина, давай-ка снимем противогазы.
Микаса кивнул и стащил маску с лица. Как только он её снял, она выскользнула из рук и упала вниз. Вода уже плескалась у самого основания башни. Вещь, которую он так бережно хранил всю службу, нелепо и бесследно сгинула в морской пучине.

Палуба правого борта нависала над ними, точно отвесная скала. В этот момент с пронзительным воем над головами пронеслись два вражеских стервятника.
«Всё, это конец», — промелькнуло в голове Микасы. Палуба под ногами содрогнулась от очередного попадания, и многоярусная надстройка начала заваливаться набок, подобно спиленному исполинскому дереву. Посыпались стреляные гильзы от зенитных автоматов. Вода уже захлестнула ноги.

Откуда-то вдруг донеслись раскаты «Банзай!». Микаса вскинул руки и закричал во всё горло; не успев опустить их, он полетел вперёд — это было последнее, что чётко сохранилось в его памяти.

...Микаса покачивался на волнах. Он огляделся. Куда все подевались? Он снова остался совсем один.
В душе воцарилась мёртвая тишина, чувство абсолютной обречённости. Не хотелось ни жить, ни умирать. Не было ни страха, ни тоски от одиночества. Ни холода, ни боли. Какое-то непостижимое, безмолвное спокойствие накатывало мягкими волнами. Он просто дрейфовал на поверхности океана, словно опавший лист.

Время тянулось бесконечно. Каждое мгновение казалось куда более долгим, чем в пылу боя. Незаметно исчезли и вражеские самолёты. Микаса так и не стал свидетелем того, как американские лётчики расстреливали барахтающихся в воде моряков из пулемётов.

Внезапно на востоке над линией горизонта показалась мачта. Затем левее выросла ещё одна. Вскоре из воды поднялись надстройки, а затем и палубы.
«Эсминцы...»
Наши эсминцы уцелели! К горлу подступил горячий комок, и реющие на мачтах военно-морские флаги расплылись перед глазами. Слабым эхом над морем разнеслись крики.

Зажав шест между ног и прижимая к боку тиковую доску, Микаса заработал кистями рук. Пока он раздумывал, к какому из кораблей — правому или левому — плыть, течение само понесло его к эсминцу по правому борту. Он видел, как в районе трубы и юта моряки карабкаются по штормтрапам. Обернувшись, Микаса никого позади не увидел. До борта оставалось ещё метров сорок-пятьдесят. Приливное течение и взмахи рук вынесли его к полубаку эсминца.

— Эй, на воде! Бросаю конец! — крикнул матрос с полубака.
Поймав брошенный линь, Микаса почувствовал, как матросы наверху потянули за него, подтаскивая к заниженному участку борта в районе дымовой трубы. Прямо над ним двое моряков, цепляясь за концы, карабкались на палубу.

Микаса ухватился левой рукой за болтающийся перед ним штормтрап. Балясины спускались лишь до самой воды. Из-за травмы правой руки он попытался подтянуться на одной левой, но вес всего намокшего тела мёртвым грузом повис на единственной руке, и локоть не сгибался.

— Заканчивать спасательную операцию! Дать ход! — рявкнул рупор на мостике.
— Шевелись, а то бросим! — завопил матрос у борта.

Микаса вцепился зубами в свисающий трос. Сверху дёрнули; вложив все оставшиеся силы в рывок левой рукой, он наконец-то сумел встать ногами на трап. Подоспевшие матросы схватили его за шиворот и втащили наверх.
Рухнув на стальные листы палубы ничком, Микаса больше не мог пошевелить ни единым мускулом.

***

Боевым постом Такэнаки Сигэру из дивизиона живучести являлся кормовой пост № 2 управления контрзатоплением. Он располагался позади третьей (кормовой) башни главного калибра. Вместе с Такэнакой там находилось ещё человек шесть-семь, включая Морикаву Токими, который прибыл на линкор совсем недавно — 21 марта в Хасирадзиме.

Позади поста Такэнаки располагалось румпельное отделение. В обязанности его расчёта входило заполнение водой отсеков корабля. Получив приказ из центрального поста управления контрзатоплением, находившегося под ходовым мостиком, Такэнака поворачивал вентили. Например, при попадании торпеды в правый борт следовало принять воду в отсеки левого борта, чтобы выровнять крен.

Во время боя расчёт кормового поста № 2 работал в таком лихорадочном темпе, попеременно затапливая всё новые и новые помещения, что Такэнаке некогда было оторвать руки от штурвалов. Он не переставал поражаться тому, какое немыслимое количество торпед поражает «Ямато». «Дело дрянь», — только и успел подумать Такэнака, как связь с центральным постом внезапно оборвалась.

Ни телефоны, ни переговорные трубы больше не отвечали. Вестовые на этот боевой пост не полагались по штату. Неведение относительно того, что происходит снаружи, лишь усиливало тревогу. Подчинённые Такэнаки вцепились в вентили с перекошенными от ужаса лицами. Однако им не оставалось ничего иного, кроме как ждать в задраенном отсеке.

«Ямато» содрогался, со скрежетом сминая тонны стали; Такэнаке казалось, будто весь этот колоссальный корабль издаёт пронзительный предсмертный вой раненого зверя. Вскоре из-под верхних комингсов с шипением хлынула забортная вода.

— Эй, отдраить люк! — скомандовал Такэнака.
Только после окрика Морикава Токими провернул кремальеру. Внутрь бурным потоком хлынула вода.

Моряки дивизиона живучести один за другим выбирались наружу. Морикава выскочил предпоследним, Такэнака — замыкающим. Как только он показался из люка, мощный поток воды сшиб его с ног и потащил в корму. Во рту стоял странный приторно-сладкий привкус: когда приказы перестали поступать, и делать было больше нечего, матросы откупорили выданный им лимонад — по одной бутылке на брата — и выпили его залпом. Поскольку открывалок ни у кого не нашлось, горлышки попросту отбивали о подвернувшиеся под руку механизмы.

Пока поток нёс их в сторону кормы по обесточенному кораблю, Такэнаке и его товарищам приходилось выбираться на ощупь в кромешной тьме. Кормовая часть «Ямато» была окутана густым чёрным дымом. Выбравшись на авиационную палубу, Такэнака крикнул:
— Морикава, снимай противогаз!

Матросы всё ещё не сняли противогазы, в которых они неотлучно несли вахту на боевом посту.
— Кажись, отплавались, — произнёс Такэнака, доставая сигареты. Морикава тоже закурил, но у некоторых уже не было сил даже на затяжку. Чуть поодаль, на авиационной палубе, точно брёвна, вповалку лежали раненые. Всё кругом было залито кровью.

Корабль начал крениться. Такэнака вместе с Морикавой и остальными двинулся к борту. Для Такэнаки это было уже не первое кораблекрушение. В сражении при Мидуэе он служил на тяжёлом крейсере «Микума». Тогда «Микума» на полном ходу столкнулся с крейсером «Могами», после чего получил тяжёлые повреждения от налёта американской палубной авиации и был добит торпедами со своего же эсминца (это неверно, но в тексте написано именно так). Выброшенный за борт, Такэнака сумел удержаться на плавающих обломках и в итоге оказался в числе спасённых.

— Слышь, Морикава, как пойдём ко дну, цепляемся за те маты! — Такэнака указал на сложенные на палубе татами для занятий дзюдо.

Как только они приблизились к матам, палуба ушла из-под ног, и матросы вместе с татами соскользнули в море. Такэнака и Морикава намертво вцепились в циновки. Быстрое течение сразу же подхватило их и понесло на гребнях зыби. Вероятно, именно благодаря этому их не затянуло в гигантский водоворот, когда «Ямато» скрылся под водой.

«Ямато» взорвался. Такэнаке показалось, что от этого оглушительного грохота, возвещавшего «конец света», лопнут барабанные перепонки. Взметнув столб ослепительного пламени, линкор в мгновение ока поглотила пучина.

Вскоре к татами, за которое держался Такэнака, прибило какого-то матроса, сплошь покрытого густым слоем мазута. Он был едва жив.
— Морикава, давай затащим его наверх!
Такэнака ухватил человека за руку, но кожа с предплечья тут же слезла чулком. Это был чудовищный ожог. С невероятным трудом им удалось втащить раненого на мат.

— Ты с какого поста, браток? — спросил Такэнака у изувеченного матроса, чьи волосы выгорели дотла, а тело превратилось в сплошной мазутный ком.
— Интендантская служба... — еле слышно выдавил из себя раненый.

Одной рукой держась за край татами, Такэнака дотронулся до головы. Его полевая фуражка была цела и невредима. Под тульей он предусмотрительно спрятал карманные часы и бумажник со ста пятьюдесятью иенами. Когда «Микума» затонул, Такэнака остался без гроша и без единой ценной вещи. Его-то спасли, но без денег пришлось туго. Наученный горьким опытом, во время перекура он надёжно запрятал часы и бумажник под фуражку.

Из всего расчёта кормового поста эсминец «Юкикадзэ» спас лишь двоих — Такэнаку и Морикаву. На палубе к ним присоединился Сёго Ситасаки из дивизиона живучести. Они вместе спрыгнули в море, но в какой-то момент их разнесло волнами. Интендант, которого они вытащили на татами, в итоге был смыт за борт и сгинул в пучине.

Сбросив пропитанную мазутом одежду, они получили от экипажа «Юкикадзэ» свежее обмундирование — летнюю тропическую форму. В кубрике им налили пива. Такэнака не разобрал званий находившихся в помещении офицеров, но, услышав обрывки фраз про «офицера штаба Исида» и «командира артиллерийской БЧ Курода», решил, что в компании столь высокого начальства ему делать нечего, и поднялся на палубу. Он понимал, что в «Юкикадзэ» тоже могут попасть торпеды, но на душе крепла уверенность: теперь они точно выживут. Только оказавшись на свежем воздухе, Такэнака впервые с облегчением вздохнул.

На лицах окружающих матросов также читалось умиротворение. Вдруг взгляд Такэнаки упал на странную сцену: несколько человек копались в груде сброшенного промазученного обмундирования, вытаскивали оттуда брючные ремни и наматывали на себя по три-четыре штуки разом.
Подойдя к матросу, опоясанному четырьмя ремнями, Такэнака сказал:
— Слушай, на кой чёрт тебе столько? Поделись-ка одним со мной.
Матрос безропотно отдал ему ремень.

Неужели, как только отступает страх смерти, в человеке просыпается первобытная жажда к накопительству? Такэнаке уже с трудом верилось, что ещё совсем недавно, на своём боевом посту ниже ватерлинии «Ямато», он ждал гибели с обречённостью приговорённого к казни.

Такэнака Сигэру был призван на флот в 1940 году, а на «Ямато» служил с июля 1942 года. Сейчас ему, старшине 1-й статьи, шёл уже двадцать шестой год.

В Сасэбо они прибыли на следующее утро около десяти часов. Проведя некоторое время в карантине на острове, выживших отправили в Курэ для оформления документов и списания.
На станции в Сасэбо Такэнака увидел цветущую сакуру. Возможно, она цвела и когда «Юкикадзэ» только бросил якорь в базе, и на острове в карантине, но в памяти Такэнаки это не отложилось. Только на обратном пути в Курэ он впервые по-настоящему обратил внимание на цветущие деревья. Сакура напомнила ему те дни, когда он, совсем ещё зелёный новобранец, прибыл в Йокосуку — тогда его тоже встречали пышно цветущие аллеи. Он был молод, полон сил и амбиций. А теперь... теперь он стоит здесь, пережив гибель «Микумы», а затем и «Ямато», дважды побывав в шкуре разбитого солдата поверженной армии.
Когда поезд тронулся, к Такэнаке вновь вернулось гнетущее осознание: война ещё не окончена.

В спортзале для дзюдо флотского экипажа в Курэ Такэнака нос к носу столкнулся с выжившим сослуживцем Масакадзу Маэмией.
— Маэмия, сегодня вечером идём в город! Напьёмся и загуляем по полной!
Маэмия молча кивнул. В тот вечер Такэнака спустил все сто пятьдесят иен, бережно сохранённых под полевой фуражкой. Глядя на захмелевшего Такэнаку, Маэмия переживал, что старшина растратил такие огромные деньги — как бы не пожалел об этом на утро. Однако на следующий день Такэнака, избавившись от всех сбережений, выглядел на удивление бодрым и посвежевшим.

Завершив бюрократические формальности в Курэ, Такэнака вместе со своим призывом из дивизиона живучести был переведён в строительный батальон флота неподалёку от станции Хиро. Часть располагалась на побережье, примыкая к склону горы; вдали виднелась вершина Хайгаминэ. Личный состав батальона почти сплошь состоял из сорокалетних резервистов. Там Такэнака и прослужил в охранении вплоть до самой капитуляции. В ту самую ночь, когда их группа прибыла в Хиро, Курэ подвергся массированной бомбардировке. В ночь с 1 на 2 июля в налёте на город приняли участие около восьмидесяти американских бомбардировщиков B-29.

Спустя примерно месяц после тех событий, когда Такэнака в казарме давил зубочисткой клопов, раздался чудовищной силы взрыв. Выбежав на улицу, он увидел, как из-за горы Хайгаминэ поднимается исполинский столб чёрного дыма. В памяти Такэнаки мгновенно всплыла картина гибели «Ямато», и сердце сжалось от дурного предчувствия.
— Похоже, электростанция взлетела на воздух, — предположил кто-то из сослуживцев.

На следующий день на станцию Хиро стали прибывать люди со страшными ожогами. Одни были с ног до головы покрыты чёрной, как смоль, маслянистой грязью, у других — словно от мгновенного воздействия колоссальных температур — кожа слезала лоскутами, обнажая белую плоть.
— Что там стряслось? — не выдержав, спросил Такэнака.
— Да бес его знает... Сначала над Хиросимой пролился чёрный дождь. Потом была вспышка, а за ней грохнуло так, что земля содрогнулась. Ослепило, а когда очнулся — вот, посмотри на меня... — человек указал на свисающие с рук лохмотья кожи.
— Это «Пикадон», бомба нового типа, — авторитетно заявил кто-то в толпе.
Такэнака вспомнил того матроса с «Ямато», у которого от ожогов не осталось ни единого волоска на голове. У того парня кожа с предплечья тоже слезала чулком.

Спустя тридцать с лишним лет после окончания войны Такэнаке довелось встретиться с тем самым матросом. Точнее, не с матросом, а со старшиной интендантской службы.
Такэнака Сигэру, ставший к тому времени президентом компании по изданию тестовых материалов для абитуриентов, приехал в Фукуяму на встречу ветеранов «Ямато». Когда он общался со старыми знакомыми в холле гостиницы у вокзала, к нему обратился сидевший напротив мужчина:
— Простите, вы меня не узнаёте?
— Да как-то не припоминаю... А с кем имею честь? — ответил вопросом на вопрос Такэнака. Как он ни вглядывался в лицо человека в массивных очках в чёрной оправе, узнать его не мог.
— Вы случайно не вытаскивали кого-нибудь на татами для дзюдо?
— Было дело. Парень весь обгорел страшно, говорил, что из интендантской службы...
— Так это же был я! Маруно Сёхати!
Такэнака изумлённо уставился на собеседника. Маруно разменял уже седьмой десяток, но его зачёсанные назад густые чёрные волосы сохранились куда лучше, чем у самого Такэнаки.
Стоявший рядом Микаса Ицуо в своём неизменном берете с широкой улыбкой произнёс:
— Выходит, господин Маруно, что Такэнака-сан — ваш спаситель!

***

Маэмия Масакадзу служил в том же дивизионе живучести, что и Такэнака, но его боевым постом являлась 8-я аварийная партия на средней палубе по левому борту в корме. Совсем рядом располагался кормовой командный пункт, куда и пришёлся самый первый удар. Находясь внутри корпуса, Маэмия не мог видеть происходящего снаружи, но ощутил мощное содрогание палубы. Старшина Бандо из расчёта МЗА, находившийся в тот момент в противогазе, попал под удар взрывной волны. Всё его лицо превратилось в один сплошной ожог, и лишь участки кожи, скрытые под маской, остались нетронутыми, отчего он стал похож на макаку.

Шестнадцатилетний юнга Ёсифудзи также получил тяжёлое ранение на командном пункте и рухнул в лужу собственной крови. Удар пришёлся в голову: сквозь рану отчётливо виднелся череп. Маэмия подхватил мальчишку, взвалил на спину и понёс в перевязочный пункт. По дороге юнга в бреду напевал какую-то военную песню, но вскоре испустил дух.

Казалось, вражеская авиация сосредоточила все свои атаки на кормовой части корабля: близкие разрывы гремели один за другим. Когда бой достиг апогея, выполнять приказы по переброске сил на аварийные участки стало физически невозможно — из-за сильного крена люди не могли даже устоять на ногах. Работа аварийных партий не бросается в глаза, но жизненно важна: подкрепление переборок при торпедных попаданиях, тушение пожаров, контрзатопление отсеков для выравнивания крена. Но теперь, когда торпеды одна за другой рвали обшивку в корме, матросы, не в силах покинуть свои посты, лишь вжимались в переборки, затыкая уши. Командир аварийной партии был тяжело ранен.

В начале третьего очередная торпеда ударила в левый борт в кормовой части. В стальной обшивке образовалась брешь, сквозь которую под колоссальным давлением хлынула вода, на глазах разрывая края пробоины.
— Не сбиваться в кучу! Рассредоточиться и ждать приказа! — заорал старшина Бандо со своим изуродованным, как у макаки, лицом.

В следующее мгновение нескольких матросов смыло бурлящим потоком, и они навсегда исчезли в затопленных отсеках. Маэмии чудом удалось выбраться наверх, на кормовую авиационную палубу. До этого момента он находился в неведении относительно ситуации снаружи, и представшая картина повергла его в шок. Линкор сильно накренился. Кормовые гребные винты беспомощно молотили воздух. Уцелевшие моряки скапливались у левого борта, который всё сильнее уходил под воду. Маэмия попытался пробраться к ним, но скользил по мокрой стали. В этот момент кто-то бросил ему конец троса. Это был главный матрос Кимура. Маэмия не слышал команды «Покинуть корабль!». Перехватывая трос, он добрался до толпы моряков, сгрудившихся у левого борта, а оттуда, заскользив по наружной обшивке, сорвался в море.

— Эй, Маэмия! — окликнул его проплывавший мимо Ситасаки Сёго.
— Маэмия, когда корабль пойдёт на дно, нас затянет в воронку! Греби отсюда изо всех сил!
«Ямато» всё ещё медленно, на одном винте, двигался вперёд. К счастью, их выбросило в сторону, противоположную направлению движения линкора.
— Вон бревно! Давай туда! — крикнул Ситасаки, указывая на плавающий обломок, до которого, однако, было довольно далеко.

Выросший у моря в Курэ, Ситасаки плавал как рыба.
— Не могу! Сил нет!
— Давай же! За нами обязательно придут эсминцы! Шевели ластами!
Но угнаться за ловко плывущим Ситасаки было невозможно, и вскоре он скрылся из виду. Оказавшись в воде, Ситасаки преобразился и буквально лучился энергией, что немало поразило Маэмию. На корабле старослужащие часто ради забавы издевались над Ситасаки: он был из тех матросов, кто от муштры впадает в некое оцепенение и постоянно витает в облаках. Ему не хватало сноровки, к тому же он был довольно робкого десятка. Но Маэмия уважал его за эту чрезмерную, доходившую до педантичности, честность и исполнительность.

Волны зыби вздымались, точно горы. Когда Маэмия проваливался во впадину, всё вокруг исчезало, а когда поднимался на гребень, то видел там и сям угольно-чёрные от мазута головы моряков. Маэмия вспомнил о своём больном отце. В семье он был старшим из восьмерых детей. За несколько дней до его перевода из Йокосуки в Курэ пришла телеграмма: «ОТЕЦ ПРИ СМЕРТИ».
Когда поезд, следовавший в Курэ, остановился в Киото, Маэмия торопливо передал записку кому-то из провожающих на перроне. Муж его сестры работал начальником билетной кассы на станции Киото, и Маэмия черканул лишь пару строк о том, что его переводят в Курэ. «Как там сейчас отец?» — мелькнуло в голове.

Неподалёку от Маэмии покачивался на волнах кранцблок размером с хорошую комнату. Эта конструкция из дерева и бамбука вывешивалась за борт для защиты обшивки при швартовке. Около десятка матросов, включая Маэмию, вцепились в этот кранцблок. Вдруг кто-то закричал: «Воздух! Бреющий!».
— Врассыпную! Не кучкуйтесь!
Над их головами с рёвом пронеслись американские самолёты, поливая воду свинцом. Штурмовики заходили на цель снова и снова, и каждый раз Маэмия с головой уходил под слой мазута. Нескольких матросов убило. Понимая, что скопление людей привлекает внимание лётчиков, он отпустил кранцблок и доплыл до ближайшего бревна.
«Надо плыть к эсминцам, иначе кранты», — настойчиво повторял Ситасаки, и эти слова не выходили у Маэмии из головы.

***

Ситасаки Сёго тщетно пытался высмотреть Маэмию. Незадолго до того, как его закружило в водовороте, он оглянулся и увидел мелькающую в волнах голову товарища. Они лишь успели обменяться взглядами.
Поскольку они служили в одном дивизионе, но на разных боевых постах, Ситасаки не знал, где именно находился Маэмия перед тем, как оказался за бортом. Зато он видел, как главный матрос Кодзука из его собственного расчёта довольно рано спрыгнул в море.
Лишь позднее Ситасаки узнал, что Кодзука так и не вернулся домой.

Ситасаки помнил, что рядом с ним в воде барахтались Тада Бунити, Такэнака Сигэру и Морикава Токими. Перед тем как прыгнуть за борт, Такэнака бросил Таде:
— До встречи в храме Ясукуни!
Ситасаки, находившийся совсем рядом, слышал эти слова.

Оказавшись на палубе спасшего его «Фуюцуки», Ситасаки не поверил своим глазам: прямо перед ним, съёжившись, сидел Маэмия.
— Маэмия! Живой! Тебе принести чего-нибудь?
— Пить... воды... — прохрипел Маэмия.

Рядом с ним лежал другой матрос. На нём не было видимых ран, но всё его тело обмякло, словно из него вынули все кости, и он напоминал выброшенного на берег осьминога.
— Эй, браток, держись! — кто-то попытался его приподнять, но матрос лишь безвольно обвисал в руках.

Палуба эсминца напоминала потревоженный муравейник: одни спасали, другие нуждались в спасении. Ситасаки спустился вниз в поисках пресной воды для Маэмии. Рядом оказалась кают-компания. Ситасаки приоткрыл дверь и осторожно заглянул внутрь: ни души. Приметив фляжку с виски, он без зазрения совести сунул её в карман. Затем прихватил чайник с водой и поспешил наверх. Маэмия сидел, укутавшись в одеяло, и дрожал крупной дрожью.
— Вот, Маэмия, вода.
Ситасаки налил воду из чайника в кружку и протянул товарищу. Маэмия посмотрел на него полным изумления взглядом, затем вцепился в кружку обеими руками и выпил всё залпом.

Ситасаки больше ни на шаг не отходил от Маэмии. Он был счастлив, что его друг выжил. Но стоило ему подумать о том, что теперь этот эсминец пойдёт на прорыв к Окинаве, как на душе становилось черным-черно.

Команда эсминца вынесла на палубу галеты. Один из спасённых матросов с «Ямато», завидев мешок, внезапно выхватил его из рук и бросился наутёк. «Они все сошли с ума, просто спятили», — отрешённо подумал Ситасаки, наблюдая за этой сценой.

Отредактированно WindWarrior (18.05.2026 22:32:58)

4

Утром следующего дня, 8 апреля, в Сасэбо первым вошёл «Фуюцуки», за ним последовали «Юкикадзэ» и «Хацусимо». Отставший и пропавший без вести «Судзуцуки» получил прямое попадание в носовую часть правого борта; он продолжал бой, двигаясь задним ходом, из-за чего отбился от остальных кораблей. Из офицеров на нём никто не выжил, и под командованием главного старшины он вернулся в Сасэбо в 14:30, значительно позже остальных. Потери 2-го флота составили около 3700 человек, большую часть из которых составлял экипаж «Ямато».
Спасённых матросов, прибывших в Сасэбо, разделили на три группы: тяжелораненые, легкораненые и невредимые. Тяжелораненые и часть легкораненых были отправлены в военно-морской госпиталь, остальных же изолировали где-то на территории порта Сасэбо, чтобы скрыть факт гибели «Ямато» и других кораблей.

***

Помощник старшпома и палубный офицер старший лейтенант Кунимото Сидзуо также был среди спасённых на «Юкикадзэ».
Когда эсминец подходил к Сасэбо, первое, что бросилось в глаза Кунимото, — это пейзаж, разительно напоминавший город Отару на Хоккайдо. В жилых кварталах, окружавших порт Сасэбо и поднимавшихся амфитеатром, пышно цвела сакура.
Кунимото смотрел на это цветение в полном безмолвии — у него не было сил даже говорить. Сакура, которую он видел в море у Токуямы, когда они шли на смерть, была совсем не такой, как эта, которую он созерцал теперь, оставшись в живых. Взгляд на сакуру до глубины души потряс его омертвевшие чувства — чувства разбитого солдата, потерявшего почти всех товарищей и вернувшегося живым. Этот безмятежный город, украшенный цветами сакуры, показался ему ненавистным.
— Сакура... Какая к чёрту сакура!
Один из стоявших рядом матросов вдруг словно обезумел и с криками заметался по палубе.
Оказавшись в военно-морском госпитале, Кунимото к вечеру заметил, что стал плохо слышать. На следующий день общаться с ним можно было уже только письменно. Причиной стала контузия от подводного взрыва во время потопления корабля.
Из окна госпиталя было видно, как под ярким солнцем осыпаются лепестки сакуры. Кунимото, как помощник старшего офицера, находился на посту борьбы за живучесть в боевой рубке на самом нижнем ярусе мостика. Узнав, что кроме него и старшего офицера из рубки никто не спасся, он погрузился в глубокую скорбь.
Кунимото Сидзуо был среди тех, кто выжил после гибели лёгкого крейсера «Абукума» в сражении при Лейте. Будучи офицером управления зенитным огнём, после того как крейсер затонул от прямых попаданий бомб с примерно 30 тяжёлых бомбардировщиков B-24, он провёл в воде более трёх часов вместе с командиром дивизиона противоминного калибра Симидзу и другими, прежде чем их спасли. На «Ямато» он получил назначение 9 марта 1945 года.
Когда на ПБЖ в боевой рубке поступило последнее сообщение из нижнего поста управления непотопляемостью: «Затапливает! Да здравствует Император!», старший помошник Номура отправился наверх, на мостик, сказав, что не знает, жив ли командир корабля, находившийся на посту ПВО на самом верху надстройки.
К началу третьего часа дня крен достиг 35 градусов, и Кунимото со своими подчинёнными едва держались на ногах, вцепившись в столы. Когда он раздавал подчинённым ёкан и лимонад, из рулевой рубки — тамбура перед боевой рубкой — открыв стальную дверь, выбежало около десяти человек.
— Только что передали: «Всем покинуть корабль!» Все наверх! — кричали они наперебой.
Сказали, что приказ поступил по переговорной трубе из рулевой рубки.
Единственным выходом из боевой рубки был люк в полу диаметром около 60 сантиметров. Кунимото пропустил всех подчинённых через люк вниз и сам покинул рубку. Матросы бросились к выходу на верхнюю палубу обычным маршрутом.
— Стой! — крикнул он, но никто не обернулся, видимо, не услышав. Кунимото решил просто выбраться за пределы мостика. К счастью, люк, ведущий на палубу зенитных автоматов, оказался открытым. В нём застрял один матрос. При крене свыше 40 градусов палуба стала стеной, а стена — почти потолком. Вытолкнув матроса, Кунимото выбрался наружу, и в этот самый миг стена воды поднялась и швырнула его в море.
Очнувшись глубоко под водой и всплыв на поверхность, Кунимото обнаружил, что корабля уже нет. На волнах покачивались лишь несколько голов в пропитанных мазутом боевых фуражках. Из-за контузии от подводного взрыва погребов боезапаса голова раскалывалась от боли. Превозмогая боль, он осмотрелся и увидел неподалёку лица старпома Номуры и командира дивизиона ПМК Симидзу.
— Старший помошник здесь! Уцелевшие, ко мне! — во весь голос закричал палубный офицер Кунимото. Вода в Восточно-Китайском море в начале апреля была ледяной, зубы отбивали дробь. Окружив раненых, они образовали круг, и Кунимото был потрясён тем, как мало их оказалось. Мысль о том, сколько же человек из трёх тысяч трёхсот членов экипажа смогли выжить, наполняла его мраком.
Кунимото провёл около полумесяца в военно-морском госпитале Сасэбо, после чего его перевели в госпиталь в Бэппу. Сакура в Бэппу к тому времени уже почти облетела.

***

Микаса Ицуо, также спасённый «Юкикадзэ», получил лишь набедренную повязку и одно одеяло.
— Эй, это же Микаса! — неожиданно окликнул его матрос с «Юкикадзэ». Это был главный старшина Кодзима, его сокурсник по артиллерийскому училищу.
— Досталось же вам, — с сочувствием произнёс Кодзима, глядя на вывихнутое правое плечо и сломанную ключицу Микасы.
При высадке в Сасэбо Кодзима отдал Микасе свою форму. Он был чуть ниже ростом, но в том же звании. Микаса попытался надеть куртку, но из-за боли в правом плече не смог просунуть руку в рукав и так и сошёл на берег, держа её в одной руке. Способным передвигаться приказали пешком идти до военно-морского госпиталя, и они начали подниматься по склону холма.
На головы Микасы и его товарищей медленно падали лепестки сакуры. Деревья по обе стороны дороги были в полном цвету.
— Я жив...
Только увидев сакуру, он по-настоящему осознал, что остался в живых.
По левой стороне дороги располагался военно-морской госпиталь. Несколько женщин в шароварах-момпэ, работавших за оградой, молча провожали взглядами Микасу и остальных, медленно бредущих в гору. Женщины безмолвно смотрели на тех, кто брёл босиком по каменистой дороге, на полуголых матросов и на тех, кто шёл, опираясь на плечи товарищей. Почувствовав на себе их взгляды, Микаса не только ощутил радость спасения, но и острое, унизительное чувство собственной ничтожности — чувство солдата разгромленной армии.
У ворот военно-морского госпиталя скопились раненые, пришедшие раньше.
— Говорят, нас не пустят. Приказано возвращаться на пирс, — сказал кто-то.
Очевидно, госпиталь не мог принять раненых, так как не желал огласки того, что это экипаж потопленного «Ямато», и отправил их обратно на место высадки. Микаса и остальные поплелись обратно под гору.
У пирса была ошвартована баржа. Всех погрузили на неё и на буксире переправили на остров напротив порта. На острове не было ни души, ни даже бродячей собаки. Стояли лишь пустые, гулкие бараки.
Во дворе барака росло несколько молодых деревьев сакуры, усыпанных нежными цветами. Всего собралось около 80 человек. Пока они отдыхали во дворе, с пирса поднялись санитары и медбрат.
Спустился вечер. Утром Микаса съел галеты на «Юкикадзэ», но в обед маковой росинки во рту не держал. Со двора барака было видно море — спокойное весеннее море. Казалось невероятным, что ещё вчера здесь погиб «Ямато». Неужели всё это был лишь дурной сон? Всё случившееся казалось нереальным. Но острая боль в вывихнутом плече и ключице возвращала к реальности. Это была война. «Ямато» сгинул без следа.
В барак занесли матрасы, обустраивая временный лазарет. Столы для еды вынесли во двор, и ужинали они под ветвями сакуры. На столы падали лепестки. После еды на Микасу навалилась свинцовая усталость.
Вернувшись в барак, он рухнул на матрас, брошенный прямо на доски пола. Рядом лежал человек, с ног до головы замотанный в бинты. Раненые лежали вповалку, как туши тунца. Все хранили молчание. Сосед Микасы, сплошь покрытый бинтами, источал зловоние гноя. Микаса снова и снова оглядывался, но не видел ни одного знакомого лица. Это беспокоило его с самого момента высадки. Из 80 человек его дивизиона рядом не было никого. Не было мичмана Токуды. Не было и 40-летнего резервиста Ямады Минору, у которого осталась семья. Неужели выжил только он один? Тревога всё больше охватывала Микасу.
В бараке находились матросы моложе его. Те, что пободрее, без умолку болтали о бое. Но большинство молчали, как рыбы. Медбрат обтёр им уши и глаза от мазута — на этом лечение закончилось, так как тяжелораненые были в приоритете.
Не выдержав гнетущей тишины, Микаса обратился к соседу:
— Эй, браток, ты кто такой будешь?
— Интендантская служба... Маруно Сёхати, — ответил тот тихим, измождённым голосом.
Микаса, никогда не промышлявший незаконным заимствованием провизии, с интендантами дел не имел. На этом их разговор оборвался. Сил говорить больше не было. С того дня и вплоть до 1948–1949 годов Микаса ни словом не обмолвился ни о войне, ни о том, что служил на «Ямато». Лишь однажды, встретив человека из Осаки, он упомянул Ямаду Минору в надежде найти его родственников. На боевом посту Микасы никто не был ранен, и Ямада тоже должен был прыгнуть в море, но в Сасэбо его не оказалось. Ямада, в гражданской жизни торговец антиквариатом из Осаки, с трудом осваивал флотские премудрости и до последнего тосковал по гражданке, но именно это и импонировало Микасе.
Наступила ночь. Воцарилась тишина, глухая, как на дне мутного болота. В ту ночь Микаса уснул мёртвым сном, ни о чём не думая. Спал без сновидений, словно провалился в небытие. На следующее утро он проснулся от боли в плече. Очередь на осмотр дошла до него только после полудня. Из-за упущенного времени вправить сустав оказалось непросто. В этом временном лазарете он провёл около десяти дней. Всё это время Микаса изнывал от одиночества — вокруг не было ни одного знакомого лица.
Спустя десять дней его перевели в военно-морской госпиталь Сасэбо, а на следующий день на поезде отправили в госпиталь в Бэппу. Маруно Сёхати тоже поехал с ним, но Маруно положили в вагон, устланный татами, а Микаса ехал сидя в обычном вагоне. В Бэппу их разместили в разных палатах, и больше они не встречались.
На станции Бэппу прохожие с подозрением косились на странную фигуру Микасы: верхняя половина туловища была закована в гипс, а куртка военно-морской формы была надета только на левую руку.

Одежду Маруно Сёхати, которого везли в Бэппу лёжа в вагоне с татами, пометили «красной биркой». При обширных ожогах «красная бирка» означала, что медицина бессильна и лечение прекращается. В Бэппу он провёл два месяца.
Однажды его навестили родственники. Всё должно было держаться в строжайшей тайне, но поскольку его сестра владела гостиницей и кинотеатром, информация дошла до неё без искажений.
Через два месяца Маруно вернулся в Курэ. Спустя пару дней он отправился в военно-морской госпиталь Курэ, где стал составлять меню.
Окончание войны застало его в Курэ. В связи с приходом американских войск госпиталь пришлось освободить, и весь персонал перевели в учебный отряд в Отакэ.
Демобилизовали его в феврале следующего года. До этого момента в госпитале нужны были повара, а поскольку постоянно прибывали репатрианты, Маруно оставили на службе. Будучи в учебном отряде Отакэ, он случайно столкнулся с Микасой перед кинотеатром.
Когда Микаса окликнул его, Маруно воскликнул от удивления:
— Так вы живы?!
— Ты чего несёшь? Это ж ты в Сасэбо дышал на ладан. А теперь вон какой красавец, лицо чистое, волосы отросли!
На «Ямато» они даже не знали о существовании друг друга, но теперь, пройдя вместе через грань жизни и смерти, хлопали друг друга по плечам, как старые друзья.

***

Хосоя Таро был спасён эсминцем «Фуюцуки». По его воспоминаниям, их поместили в карантинный инфекционный барак на острове Урагасира.
Как только Хосоя прыгнул в воду, его мгновенно затянуло в водоворот. Задыхаясь, он снова и снова глотал морскую воду. От этого становилось чуть легче, но удушье тут же накатывало с новой силой. Когда взрывом его швырнуло в глубину, дно океана показалось ему багрово-красным.
«Прямо как на цветной картинке», — пронеслось в голове. Неизвестно, сколько прошло времени и что именно произошло, но он очнулся от пронизывающего холода. Он качался на волнах в мазутном море. Попытался пошевелиться, но ноги онемели и не слушались. Двигалась только левая рука. О существовании правой он помнил лишь теоретически — она ничего не чувствовала. Оглядевшись, он не заметил поблизости никаких обломков. Грeбя одной левой рукой, он кое-как удерживался на высоких волнах зыби. Когда его поднимало на гребень, он видел закоченевшие фигуры матросов, похожие на чёрные комки мазута. Течение снесло его к группе из десяти с лишним человек.
— Звание, имя?! — крикнул кто-то. Рядом с кричавшим дрейфовал начальник штаба Морисита. Раньше, когда Морисита был командиром корабля, Хосоя служил при нём вестовым.
Хосоя промолчал. Некоторые называли себя, но у него не было сил даже открыть рот.
«Ну уж если помирать, так рядом с начальником штаба», — решил он и, слабо загребая левой рукой, подплыл поближе к адмиралу.
Спустя довольно продолжительное время неподалёку прошли «Юкикадзэ» и «Фуюцуки». С палубы кричали, сбрасывая какие-то деревянные ящики. Ему почудилось слабое: «Ждите!». Но оба эсминца удалились.
Вскоре «Фуюцуки» снова приблизился. Все, кто был рядом, поплыли к нему. Но Хосоя остался на месте. Даже если он доплывёт до борта, одной левой рукой наверх не взобраться. Оглядевшись, он увидел, что чуть поодаль начальник штаба Морисита и ещё один человек не пытаются плыть, а безвольно качаются на волнах.
Внезапно от кормы «Фуюцуки» отделился моторный катер и пошёл прямиком на Хосою. Тот не верил своим глазам. Подойдя вплотную, катер быстро поднял на борт начальника штаба и второго матроса, после чего резко дал ход, оставив Хосою одного. Хосою охватила паника. Другого шанса не будет!
— Э-эй, здесь тоже свои! — закричал он в отчаянии.
Услышали его или нет, но с кормы катера бросили конец. Левой рукой Хосоя с трудом поймал трос. Катер прошёл метров десять и остановился, подтягивая его к борту, после чего матросы втащили Хосою внутрь. Начальник штаба Морисита лежал на палубе, и нельзя было сказать, жив он или мёртв. Второй спасённый, казавшийся совершенно обессиленным, был похож на адъютанта Исиду Цунэо. «Всё ясно, — подумал Хосоя. — Катер с "Фуюцуки" спустили специально за адмиралом». В катере было всего трое спасённых. Стало быть, он сам оказался тут просто «в нагрузку». Но ему было всё равно — главное, что его вытащили.
С моторного катера Хосоя перебрался на борт «Фуюцуки» и спустился во внутренние помещения. В кубриках для спасённых приготовили ситро, воду и галеты. В лазарете врач лишь мельком взглянул на его неподвижную руку и сухо бросил:
— Вывих. Это и за ранение-то не считается.
Хосоя выпил лимонад. Ничего вкуснее в жизни не пробовал. Это была газировка «Мицуя». Хотелось ещё.
Снаружи поднялась суматоха. В помещение одного за другим заносили людей, с ног до головы обмотанных бинтами. Говорили, что это экипаж, получивший тяжёлые ожоги от попадания в котельное отделение, когда эсминец подошёл к потерявшему ход «Касуми».
— Больно... Воды, дайте воды... — стонали они. Один из них подполз в угол комнаты за водой. Сделав глоток, он пробормотал:
— Ах, как вкусно... — и на этом испустил дух.
За ту ночь умерло несколько человек. Один из спасённых так и лежал бревном, не в силах даже назвать своё имя. Хосоя подполз к нему — тот еле дышал.
Посреди ночи вывихнутая рука разболелась так, что Хосоя не сомкнул глаз.
По прибытии в Сасэбо их поместили в инфекционный карантинный барак на острове Урагасира, где взгляд Хосои сразу приковали деревья сакуры. Ветви утопали в цветах. Сплошное море цветущей сакуры навевало удивительное умиротворение. Глядя на неё, Хосоя почувствовал тоску. «И зачем я выжил?» — думал он. Ту ночь он провёл, прислонившись к стене и впадая в забытье. На следующее утро, когда принесли еду, его правая рука окоченела, как палка. Он молча поел левой. Во время обхода врач не оказал ему никакой помощи. Хосоя так и сидел в одиночестве, привалившись к стене. Знакомых не было. Неужели с его боевого поста никто не спасся? Пусть его не лечат, но, возможно, стоит радоваться хотя бы тому, что ему позволили здесь находиться. И обед, и ужин он молча ел левой рукой. Ночью снова спал урывками, прислонившись к стене. Так прошло пять дней.
Опухшая правая рука стала твёрдой, как бетон. После полудня на пятый день состоялся обход главврача госпиталя. Хосоя бросился ему наперерез и с возмущением потребовал объяснить, почему его не лечат. Все вокруг опешили от того, что рядовой вдруг посмел так повысить голос. Но Хосое было уже всё равно. Это были его первые слова с момента прибытия в карантинный барак. С самого утра он был на взводе.
— Молчать, щенок! — рявкнул военврач, едва не набросившись на него с кулаками. Однако главврач осадил его:
— Ладно, довольно. Обход окончен. Ложись туда, — он указал на стол для пинг-понга.
Взглянув на руку Хосои, главврач, казалось, был поражён. При малейшем движении боль была такой, что темнело в глазах.
— Мясо уже намотало на кость. Кость-то мы вправим, но вот будет ли рука работать как прежде... — пробормотал он. Затем Хосое сунули под нос маску с эфиром, и он потерял сознание.
Сустав вправили, но из-за того, что рука пять дней оставалась без движения, она полностью парализовалась. Ему приказали ехать на горячие источники в Бэппу и лечиться там.
Сначала его определили в военно-морской госпиталь Камэгава в Бэппу. Там было полно врачей и красивых медсестёр. Хосоя наконец-то почувствовал, что вернулся на гражданку. Но через пару дней пришёл военврач и заявил:
— Отправляйся во временный лазарет.
Хосоя был недоволен: только-только попал в нормальный госпиталь — и на тебе. Но пришлось подчиниться. Впрочем, лазарет оказался огромной гостиницей, где можно было купаться в горячих источниках с утра до вечера. Ему предписали принимать ванны до тринадцати раз в день и сосредоточиться на лечении руки. Каждый день он отмокал в воде до размягчения кожи и разминал руку. Постепенно функции стали восстанавливаться. Ему захотелось поскорее вылечиться и вернуться в учебный отряд. Он нещадно массировал плечо, и в конце концов смог поднимать руку до уровня плеча.
15 июня он получил месячный отпуск. Хосоя собирался в Осаку, но из-за бомбардировок город был закрыт, поэтому он поехал к родственникам в Годзё, префектура Нара.
15 июля, по окончании отпуска, он прибыл в военно-морской госпиталь Курэ. Кроме лечащего врача к нему подошёл начальник госпиталя. Сверившись с документами, он спросил:
— Вы с «Ямато»?
Врачи долго осматривали его руку, о чём-то шушукались, а затем обвязали её верёвкой, перекинули верёвку через балку под потолком и потянули. Хосоя едва не взвыл от боли. И немудрено: рука не поднималась выше плеча, а её силой вытянули вверх, заставив его повиснуть на перекладине. Все стояли и смотрели. Около часа Хосоя висел на турнике, обливаясь холодным потом, под их пристальными взглядами. Когда час истёк и руку опустили, врачи сказали:
— Ну, теперь всё будет в порядке. Прошу прощения за неудобства, — и удалились.
Хосоя смотрел им вслед с ошарашенным видом. Помогла ли эта экзекуция или нет, но через два дня его выписали.
Примерно в то же время адмирал Морисита Нобуэй был назначен начальником учебного отряда в Курэ. Хосоя случайно столкнулся с ним на плацу. Оба были одни.
— Зайди-ка ко мне в кабинет, — сказал Морисита. Хосоя последовал за ним.
Войдя в кабинет, Морисита предложил ему сесть.
— Как здоровье? — спросил он. Хосоя вкратце доложил о событиях после прибытия в Сасэбо.
— Вот как. Досталось же тебе, — Морисита на мгновение прикрыл глаза. — Хосоя, официально я ничем помочь не могу, но если что понадобится — обращайся.
— Есть, — коротко ответил Хосоя.
На следующий день Хосою освободили от всех нарядов. Его обязанностью стало лишь водить людей в горы копать бомбоубежища. Целыми днями он просто наблюдал, как матросы долбят пещеры зубилами, кувалдами и взрывчаткой.
В военной базе Курэ не было мазута, и те немногие уцелевшие корабли были превращены в плавучие зенитные батареи, укрытые в тени островов. Корабли, некогда блиставшие в рядах Объединённого флота, теперь лишь бессмысленно влачили своё существование; их палубы засадили соснами и кедрами, пытаясь скрыть от глаз противника. Однако американские лётчики, судя по всему, были прекрасно осведомлены: они сбрасывали листовки с издевательским текстом:
«МЫ ПРИЛЕТЕЛИ НЕ БОМБИТЬ. ДЕРЕВЬЯ НА ВАШИХ КОРАБЛЯХ ЗАСОХЛИ. ПОЖАЛУЙСТА, ПОСАДИТЕ НОВЫЕ».
В конце июля Хосою вызвали к начальнику отряда.
— Хосоя, с 15 августа ты назначен адъютантом при одном из принцев крови, — сообщил Морисита.
Продолжись война, неизвестно, как сложилась бы судьба адъютанта Хосои. Но именно 15 августа Япония капитулировала.

***

Вместе с Хосоей Таро на борт «Фуюцуки» подняли и Гото Тораёси. Когда корма «Ямато» начала уходить под воду, Гото собрал своих подчинённых, и они выкурили по сигарете на прощание. Затем он скомандовал:
— Слушай мою команду! Как окажемся в воде, хватайтесь за маты татами — это будут наши спасательные круги!
Татами, которыми были обложены 25-мм зенитные автоматы дополнительной установки возле кормового флагштока, сняли, как только корабль дал сильный крен. За один мат могли ухватиться трое. Поскольку они были обшиты самой плотной парусиной №1, воду они почти не впитывали.
Гото и его люди бросились в море, уже держась за татами.
— Нас будет затягивать в воронку, держитесь за маты крепче! — предупредил Гото.
Оказавшись метрах в двухстах-трёхстах от «Ямато», он обернулся и увидел, что правый борт красного днища усеян людьми. Вскоре раздался чудовищный взрыв. Однако на этот раз группу Гото не затянуло в водоворот. Когда на поверхность моря градом посыпались металлические осколки, они укрылись под матами. Оказавшись под водой, Гото, как и большинство выживших, увидел, что всё вокруг озарено багровым светом. Когда они снова вынырнули, то увидели, как «Грумманы» непрерывно расстреливают море из пулемётов. Однако в их сторону не полетел ни один самолёт. По воспоминаниям Гото, на «Ямато» произошло два взрыва. Поскольку большинство выживших потеряли сознание от первого подводного взрыва, его свидетельство является крайне ценным.
В поясном кармане Гото хранил завёрнутые в промасленную бумагу наручные часы и 80 иен. Оказавшись на «Фуюцуки», он посмотрел на часы — стрелки замерли на 14:40. У Микасы часы остановились чуть после 14:00, у Ясуги — в 14:29. Вероятно, эта разница зависела от того, попал ли человек в водоворот.
«Фуюцуки» подошёл ближе, но корабль продолжал движение, и схватиться за трос было непросто. Когда Гото замешкался, с палубы рявкнули:
— Соберись, твою мать! Шевели поршнями!
Гото ухватился за штормтрап и канат, обмотал его вокруг себя и наконец выбрался на палубу. Только тут он заметил, что ранен в ногу — из раны хлынула кровь. Ему велели идти в лазарет; спустившись, он увидел, что всё помещение забито ранеными.
— Звание, фамилия?! — спросили его.
В этот момент какой-то человек, с головы до ног замотанный в бинты, закричал:
— Воды! Дайте воды!
«Должно быть, тяжёлые ожоги», — подумал Гото. Как выяснилось позже, это был Сёхати Маруно. Впрочем, Гото узнал об этом лишь после войны, когда они встретились.
Портвейн и виски, видимо, уже закончились, поэтому Гото ничего не досталось. После перевязки он вышел в коридор, где его окликнули:
— О, так ты жив?
Это был его сокурсник из высшего артиллерийского училища. Он отвёл Гото в свой кубрик и угостил леденцами «Сэннинрики». Съев конфету, Гото наконец-то почувствовал, что возвращается к жизни. Из тех, кто держался за татами у автоматов №9 и №10, двое не выжили. Это были старший матрос Мукаигава Кэнго из префектуры Хиросима и главный матрос Като Сусуму из Нагои — сын священника, выпускник педагогического училища. Оба не умели плавать.
Поднявшись на палубу, Гото заступил на вахту. Товарищ предупредил его о наличии поблизости подводных лодок и попросил помочь с наблюдением. Спасательная операция была прекращена, но Гото не покидало чувство, что в море всё ещё плавают люди с «Ямато». В завывании ветра ему чудились крики «Помогите...», и он до боли в глазах вглядывался в ночное море.
Поздно ночью Гото уснул на юте. Он лёг, но проснулся от пульсирующей боли в ноге.
После прибытия в Сасэбо его, как и Хосою, перевели в карантинный барак. Спустя некоторое время один из матросов отправлялся в Курэ, и Гото передал ему записку:
— Передай это служащей клуба «Кайюся» в учебном отряде.
На клочке бумаги был написан адрес его родителей в префектуре Симанэ и короткая фраза: «Срочно вышлите личную печать». Гото был хорошо знаком с госпожой Уэдой, служащей «Кайюси». Он рассудил, что просьба прислать печать даст родителям понять, что он жив.

***

Интендант Омори Гиити незадолго до полудня 7 апреля услышал по переговорной трубе:
— Вижу три самолёта противника, слева по носу!
Перед Омори полукругом стояло высшее командование: командир корабля Аруга, командующий Ито, начальник штаба Морисита. Будучи ведущим журнал боевых действий при штабе на главном мостике, Омори был обязан фиксировать всё, что происходило во время боя. Голоса из переговорной трубы принадлежали сигнальщикам. Увидев, что командир и начальник штаба смотрят в иллюминаторы на левый борт, Омори тоже выглянул наружу. Далеко в небе он увидел серебристые искры пролетающих вражеских самолётов. Омори записал: «Три самолёта противника слева по носу». Это была единственная запись о ходе боя, сделанная Омори.
Для него это было боевое крещение. Сделав эту единственную запись, он больше не написал ни строчки. Не то чтобы он не хотел писать — просто масштаб развернувшегося сражения был таков, что он совершенно растерялся и был не в силах фиксировать происходящее.
Вскоре последовал первый удар по корме. Матрос, который должен был вести записи в кормовом посту так же, как Омори на мостике, поднялся наверх с чёрным лицом, словно только что вылез из дымовой трубы. Это был сменщик Омори, главный матрос интендантской службы Кавабата.
— Прямое попадание в помещение интендантской службы на корме! — доложил он с побледневшим лицом.
С началом боя интенданты, привыкшие к бумажной работе, оказались совершенно беспомощны. Сначала Омори думал: «А, так вот оно как бывает», потом: «Ого, опять летят», а под конец просто стоял в оцепенении. Когда бой достиг апогея, некоторые молодые офицеры таращили глаза от ужаса, из носов у них текли сопли. Омори решил, что для него паниковать тем более простительно. К тому же здесь было полно начальства. А самым главным среди них был бывший командир корабля, начальник штаба Морисита — так все говорили. Омори решил, что если будет держаться поближе к начальнику штаба, то останется в безопасности. Рассказы о мастерстве, с которым Морисита управлял кораблём во время сражения в заливе Лейте, Омори, прибыв на «Ямато», слышал от старослужащих по сто раз на дню. Поэтому он старался держаться поблизости, стараясь при этом не путаться под ногами.
Противник атаковал смешанными группами истребителей, пикировщиков и торпедоносцев.
— Блестящая работа. И прицеливание, и уклонение от огня — выше всяких похвал, — с усмешкой похвалил врага начальник штаба Морисита. Стоявший рядом штурман Мотэги отозвался:
— При такой видимости, словно нас накрыли пиалой, стрелять прицельно невозможно.
— Да, в море Сибуян погода, конечно, была ясной. Но по сравнению с тем боем они явно поднаторели. Выдающееся мастерство, ничего не скажешь.
Слушая этот диалог, некоторые молодые офицеры хмурились, считая подобные речи начальника штаба неподобающими, но Омори восхищался хладнокровием адмирала. Те самые молодые офицеры, которые ещё недавно сопливили от страха, теперь строили из себя героев — это казалось Омори смешным.
Начальник штаба Морисита не стоял на месте, то и дело поднимаясь к командиру на пост ПВО. Когда левый крен перестал выравниваться, он обронил:
— Может, в следующий раз подставить им под торпеды правый борт?
Это должно было уменьшить крен, но подставляй правый борт или нет — торпеды кучно ложились в корму.
Вскоре Омори услышал обрывок разговора Мориситы с командиром по телефону.
— Аруга, дело дрянь. Нам конец.
По крайней мере, так услышал Омори. Как только до него дошёл смысл этих слов, он пулей выскочил с мостика. Позже он признавался, что, возможно, был первым, кто покинул «Ямато».
Однако бегство с корабля в числе первых не гарантировало спасения. Судя по рассказам выживших, многие из тех, кто первыми бросил свои посты, в итоге поплатились за это жизнью.
Омори смыло огромной волной, и он потерял сознание. Очнулся он в кромешной темноте под водой. Вероятно, с момента взрыва прошло немало времени, но самого взрыва он не помнил. Сознание было мутным, он даже не понимал, жив он или мертв. Уроженец Сёдосимы, Омори плавал отлично, не хуже каппы. Но он понимал, что борьба с такой сильной волной приведёт лишь к полному истощению, поэтому решил отдаться на волю стихии. Вдруг кто-то схватил его за ногу. Оглядевшись, он увидел сбившихся в кучу людей — чёрные головы то появлялись, то исчезали в волнах. Те, кто не умел плавать, мёртвой хваткой цеплялись за соседей, утаскивая их за собой на дно. Омори потянули вниз. Погружаясь, он медленно, но сильно оттолкнул человека ногой. На мгновение ему стало жаль его, но это была борьба не на жизнь, а на смерть. Уйти на дно вместе с ним он не мог. Едва вынырнув на поверхность, он тут же получил захват со спины и снова ушёл под воду. Вырвавшись, он отплыл подальше. Качаясь на волнах, он осмотрелся. Рядом плавал трап. Омори ухватился за него и начал подсовывать под него все попадавшиеся под руку обломки, увеличивая плавучесть. Вскоре он уже вполне уверенно держался на трёхметровом трапе.
Вдалеке показался эсминец. Один из матросов, находившийся чуть впереди Омори, отчаянно поплыл к кораблю. Но Омори, оценив расстояние, решил, что не доплывёт. Если он растратит все силы и не доберётся до эсминца — это конец. Он берёг энергию.
Начало темнеть. Эсминец подошёл ближе. Омори понял: это его последний шанс. Бросив трап, он поплыл изо всех сил, держа курс прямо на нос эсминца. Если его раздавят форштевнем — значит, такова судьба, оставалось лишь уповать на удачу. Повезло — он ухватился за трос. Пока Омори дрейфовал на трапе, он видел, как люди срывались с канатов и падали обратно в море. Он намотал трос на руку, но подняться не смог. Тело налилось свинцом. Он накинул ещё одну петлю. Внезапно эсминец дал ход. Омори поднял глаза: в сумеречном небе всё ещё кружили вражеские самолёты. Эсминец начал выписывать противозенитные зигзаги. Омори тащило по волнам на привязи.
Наконец с палубы раздалось:
— Эй, тут кто-то болтается!
Его вытащили на борт вместе с тросом.

Омори спас эсминец «Юкикадзэ».
Все кубрики были забиты битком. Он, насквозь промокший, пошёл искать свободное место. Открыл дверь в каюту, похожую на офицерскую: никого. Внутри стояла койка. Он стянул с себя пропитанную мазутом и морской водой форму, снял набедренную повязку и, совершенно голый, забрался под одеяло. Его бил озноб. На столе он заметил бутылку портвейна «Акадама». Недолго думая, Омори опустошил её до дна. Вино было восхитительным. Захмелев, он уснул богатырским сном.
— А ну подъём!
Сколько прошло времени, он не знал, но кто-то грубо тряс его за плечо. Над ним стоял молодой офицер.
— Ты цел и невредим. Живо в лазарет, будешь помогать! — рявкнул он.
— Найдётся набедренная повязка? — спросил Омори. Офицер кинул ему повязку типа «эттю». Нацепив её, Омори в таком виде отправился в лазарет.
В лазарете раздавались стоны. Здесь лежали люди с выпущенными пульсирующими кишками, с оторванными руками и ногами. Едва он вошёл, врач крикнул:
— Эй, ты, в повязке, здоровяк! Иди сюда.
Врач сунул ему в руку хирургическую пилу.
— Пили ногу вот отсюда!
Омори, естественно, опешил.
— Ты что, хочешь, чтобы твой товарищ умер?!
Так Омори впервые в жизни пилил живую человеческую плоть.
По прибытии в Сасэбо Омори тоже отправили на остров. Знакомых не было. Никто с ним не заговаривал.
Сколько дней он провёл на этом острове, Омори не помнит. За один день, 7 апреля, произошло слишком много всего. Он целыми днями сидел в ложбинке и тупо грелся на солнце.
Когда он вернулся в Курэ, ему поручили заниматься бумажной волокитой, связанной с расформированием экипажа. Но Гиити Омори, прослуживший на «Ямато» менее четырёх месяцев, почти ничего не знал о своём корабле.

***

Отредактированно WindWarrior (17.05.2026 23:45:15)

Глава 7. Легенда
1

Осень 1972 года…

Мысль осмотреть с моря тот самый «остров», на котором их изолировали после потопления корабля, пришла Ясуги Ясуо уже по прибытии в Сасэбо. Он сел на прогулочный катер, следовавший по маршруту «Девяносто девять островов» (Кудзюкусима).

Осенний бриз Внутреннего моря морщил поверхность воды. Катер малым ходом шёл вдоль полуострова Нисисоноги. В октябрьском небе развевался звёздно-полосатый флаг.
— Слева по борту вы можете видеть американскую топливную базу Ёкосэ, — бодро прозвучал из динамиков голос девушки-гида.

Ясуги, безучастно смотревший в указанном направлении, на мгновение замер. Он снова впился взглядом в берег, словно не веря своим глазам. Прямо перед ним круто уходила вверх знакомая дорога.
Он поспешно взбежал на вторую палубу и вышел на открытый воздух. Примкнув к камере 200-миллиметровый телеобъектив, он убедился: ошибки быть не может. Это был тот самый крутой подъём, по которому они тогда брели, задыхаясь от изнеможения. Значит, то, что он считал островом, на самом деле было полуостровом. Торопливо щёлкая затвором, он бормотал про себя слова гида: название «Ёкосэ» он слышал впервые, как и то, что теперь здесь располагается американская база.

Сойдя на пирс, он поймал такси и велел:
— Отвези меня туда, откуда хорошо видно базу Ёкосэ.
— Э, нет, командир, туда нельзя. Это американские склады снабжения, близко не подпустят. На них лучше всего с моря смотреть, — простодушно ответил водитель.

Ясуги решил, что завтра снова сядет на катер, чтобы всё тщательно осмотреть. Ту ночь он провёл в Сасэбо. Он попытался найти гостиницу, в которой останавливался перед отправкой в Курэ, но город изменился до неузнаваемости.
То место, которое в его памяти запечатлелось как остров, оказалось мысом Ёкосэ на северной оконечности полуострова Нисисоноги. И теперь оно служило базой снабжения вооружённых сил США.

Почувствовав внезапную усталость, он растянулся на татами в номере гостиницы. Прошло двадцать семь лет. Жизнь на том «острове», остававшаяся странным, неразгаданным фрагментом в его душе, вдруг всплыла в памяти с пугающей отчётливостью.

***

Вечером 8 апреля 1945 года спасённый эсминцем «Юкикадзэ» Ясуги прибыл в Сасэбо, откуда на паровом катере его переправили на остров.
Согласно послевоенным историческим хроникам, в тот день «Юкикадзэ» вошёл в порт Сасэбо около десяти часов утра. Однако по какой-то причине всё время до отправки на остров начисто стёрлось из памяти Ясуги. Воспоминания обретают ясность лишь с момента посадки на катер.

Катер шёл на юг по заливу Сасэбо, огибая оконечность полуострова. У мыса тяжелораненых перегрузили на баржу. По непонятной причине на мысе возвышалось огромное, ярко освещённое здание. Увидев, что туда заносят раненых, Ясуги решил, что это госпиталь. Однако его не переставало мучить недоумение: как можно жечь свет так ярко в условиях строгого светотескаирования?
На остров они прибыли около десяти часов вечера. Кто-то, видимо, указал дорогу; пройдя немного от пристани, они упёрлись в подъём. Ширины дороги хватало, чтобы разъехались два самосвала. Подъём был крутым, дорога вела прямо на вершину холма. Уклон был такой, словно они взбирались на крепостной вал.

Когда «Юкикадзэ» входил в Сасэбо, на обрыве у входа в залив, на мысе Когодзаки, виднелся наблюдательный пост ВМФ. На мысе цвела сакура. Ясуги видел, как ветер срывает и уносит лепестки. А дальше — провал в памяти. Где он был и что делал до самого вечера, он совершенно не помнил.
В ту ночь взбираться по крутому склону было невыносимо тяжело. «Да когда же мы придём?» — то и дело думал он. Дорога терялась в кромешной тьме. Все молча, волоча ноги, брели наверх. Сил разговаривать ни у кого не было.

Наконец они достигли вершины холма, где смутно вырисовывались силуэты трёх деревянных казарм. Здания безмолвно стояли в темноте. «Так вот куда нас привели», — подумал он.
Ясуги и остальных разместили в самом дальнем, хлипком дощатом бараке.
Ту ночь они провели в комнате, застеленной татами. Каждому выдали по одному одеялу. Проснувшись, матросы аккуратно сложили одеяла стопками в углах просторного помещения.
На флоте принято складывать форму так, чтобы в случае тревоги её можно было мгновенно надеть, а затем класть под голову вместо подушки. Так они поступили и здесь. Ясуги положил поверх сложенной стопки брюки. Форма, которую ему выдали на «Юкикадзэ», была ему велика.
В казарме были вставлены обычные стёкла, сквозь которые хорошо просматривался двор.

Ясуги почувствовал лёгкую боль в колене. Оказалось, он ушиб голень правой ноги: там был синяк и небольшая, но довольно глубокая рваная рана. Автоматически пошарив по карманам, он вспомнил, что форма чужая. Обычно он всегда носил с собой мазь «Ментолатум», которой лечил почти все царапины. Ясуги спросил у стоявшего рядом матроса, нет ли у того мази. Матрос указал на соседнюю казарму, видневшуюся из окна: «Сходи к резервистам, у них наверняка найдётся». Неподалёку от их барака, у сосновой рощи, стояло большое здание, где размещалась рота пополнения. Это были резервисты, в основном в звании матросов 1-го класса. Туда же спасённые ходили получать паёк и сигареты.

Увидев вошедшего Ясуги, пятеро или шестеро валявшихся на койках резервистов поспешно вскочили и отдали честь. Ясуги было семнадцать, но по званию он был старшим матросом.
Достав выданные сигареты, он спросил:
— Братцы, нет ли у кого «Ментолатума»? Готов сменять на курево.
Он не особо надеялся на удачу, но матрос лет сорока ответил:
— Есть немного, правда, початая баночка, — и обменял мазь на сигареты.
— Это что, территория учебного отряда? — поинтересовался Ясуги.
Резервисты промолчали.
— А что за часть здесь стоит?
При этих словах на лицах резервистов отразилось замешательство. Они явно нервничали и, казалось, вообще избегали разговоров с Ясуги.
То ли долгое сидение на холме сказалось, то ли ещё что, но матросы роты пополнения выглядели куда более подавленными, чем спасённые с «Ямато».

Шли дни, но на острове не происходило ровным счётом ничего. Они находились фактически под домашним арестом. Кормили так же, как на «Ямато», жаловаться не приходилось. Поскольку из физических нагрузок были только прогулки, Ясуги не съедал свою порцию целиком и отдавал остатки другим. Был бы жив Хосоя Таро, он бы точно ввернул по этому поводу пару ласковых, но его здесь не было. Неужели погиб? Вокруг Ясуги не было ни одного знакомого лица.
Территория вокруг казарм была обширной, с двух сторон открывался вид на море.
Ясуги отправился гулять в сторону рощи. Идти пришлось довольно долго. Там и сям среди деревьев из земли торчали массивные грибовидные трубы. Подойдя ближе, он понял, что это вентиляционные шахты, разбросанные по всему лесу. От них исходил характерный слабый запах. «Это же мазут! — осенило Ясуги. — Значит, под всем этим островом — топливные хранилища?» Стало как-то жутковато.

Однажды после обеда, выйдя в коридор, он с удивлением обнаружил вывешенный распорядок дня на завтра. На флоте жизнь обычно шла по строго заведённому кругу от команды «Подъём!». Но здесь распорядок вывесили впервые. Завтра объявлялся спортивный праздник.
На следующий день, разбившись на команды, они провели первые на острове соревнования. Кому-то пришла в голову идея снять форменные брюки, и забеги на короткие дистанции и эстафеты проходили в одних кальсонах.
Ещё через день устроили конкурс самодеятельности. Каждый демонстрировал свои таланты. Начали с песенного конкурса на выбывание, и Ясуги занял первое место, исполнив хит Ватанабэ Хамако «Судьба завтрашнего дня» из одноимённого фильма с Ямадой Исудзу в главной роли. За призовые места полагались награды. Ясуги вручили дюжину бутылок пива, которые они распили тем же вечером всей казармой.

На следующий день после обеда Ясуги прогуливался по территории, когда ему навстречу попался главный старшина С. На острове, как и на корабле, он за любую провинность щедро раздавал оплеухи. На «Ямато» было двое лютых старослужащих старшин, которых матросы окрестили «Красным чёртом» и «Синим чёртом». Лицо С. в гневе бледнело и принимало столь зловещее выражение, что его боялись до смерти и прозвали «Синим чёртом». Ясуги на мгновение растерялся, но на открытом пространстве бежать было глупо. Поравнявшись с ним, старшина процедил:
— А ты, стервец, неплохо поёшь, — и отвесил Ясуги лёгкую пощёчину, после чего пошёл своей дорогой.

Сколько именно времени они провели на острове, Ясуги помнит смутно — кажется, дней десять с лишним.
Спортом занимались часто. Лишь один раз из-за проливного дождя всё отменили. Ясуги целый день просидел у окна, глядя, как капли стекают по водостоку. Чем сильнее он старался не думать о прошлом, тем упорнее перед глазами вставали лица боевых товарищей, ушедших на дно вместе с «Ямато».
Даже во время прогулок он старался не смотреть в сторону моря и бродил по роще.
Услышав громкий крик, Ясуги выглянул в окно: главный старшина С. снова избивал какого-то матроса. Лица людей, томившихся от безделья, становились всё более мрачными и угрюмыми. Когда же их наконец выпустят с этого острова?

На следующее утро после дождливого дня Ясуги вызвал к себе главный старшина.
— Эй, пойдёшь со мной по служебной надобности. В Сасэбо. Живо собирайся.
С ними был ещё один матрос, равный по званию Ясуги. Не дав времени расспросить, что за поручение, старшина вывел их из казармы. Ясуги и второй матрос торопливо спустились за ним по крутому склону. На пирсе их ждал ещё один главный старшина. Вчетвером они сели на катер и отправились в Сасэбо. Путь занял около получаса. Всю дорогу старшины молчали, не обмолвившись ни словом о цели поездки. Но Ясуги был рад уже тому, что наконец-то выбрался за пределы базы.
Прибыв в Сасэбо, старшины быстрым шагом направились к военно-морскому госпиталю.
— Ждите здесь, — бросили они и скрылись в здании через чёрный ход. Ясуги с товарищем остались во внутреннем дворе.
Прошёл полдень, а старшины всё не появлялись. Ясуги от нечего делать слонялся по заднему двору. Сакура на территории госпиталя уже отцвела.
Около часа дня старшины наконец вышли. Молча они зашагали в сторону военно-морского клуба. Войдя в столовую клуба, один из них перебросился парой слов с персоналом и вернулся.
— Немного задержались. Пора обедать.
Еду подали мгновенно. Столовая была пуста, кроме них — ни души. Обед состоял из четырёх блюд; было очевидно, что всё заказано заранее.
Имена двух старшин и матроса, с которыми он был в тот день, стёрлись из памяти Ясуги. Весь этот день казался какой-то сюрреалистичной загадкой. Он так и не узнал, зачем старшины ходили в госпиталь.

Спустя несколько дней они покинули остров. В тот день уезжала группа из пятнадцати или шестнадцати человек. Ясуги казалось, что незадолго до этого остров так же покинули ещё несколько десятков спасённых.
Свою последнюю ночь в Сасэбо они провели в большом рёкане в японском стиле неподалёку от вокзала. С момента спасения они впервые спали на настоящих футонах.
Вечером они отправились ужинать к военно-морскому клубу. Возле здания выстроилась длинная очередь из резервистов — давали лапшу удон. Ясуги и его товарищи тоже встали в очередь. Несколько резервистов, получив порцию, тут же внаглую втискивались обратно в очередь к своим приятелям. Так повторялось несколько раз. Очередь Ясуги всё не продвигалась.
Не выдержав, Ясуги подошёл к резервистам и рявкнул:
— Вы что себе позволяете, сволочи?!
Он выволок великовозрастных резервистов из строя и принялся их избивать. Нанося удары, Ясуги вдруг почувствовал, как в груди всё сжалось, а из глаз брызнули слёзы. Вся та необъяснимая ярость, боль и скорбь, копившиеся в нём эти недели, выплеснулись наружу. Это был первый и последний раз в жизни Ясуги, когда он поднял руку на младших по званию.

Рано утром они сели в военный эшелон на вокзале. Они возвращались в Курэ. Их вагон был первым, сразу за локомотивом. И тут Ясуги внезапно пронзила мысль: мы — побеждённая армия.
На станции Хидзэн-Ямагути поезд надолго встал, пропуская состав из Нагасаки. Все вышли на платформу. Некоторые закурили.
Ясуги подошёл к помощнику машиниста, курившему на краю платформы, и заговорил с ним. Он спросил, какую скорость развивает поезд. Помощник ответил: около 110 километров в час. Ясуги продолжал засыпать его вопросами об устройстве паровоза. Он тараторил без умолку. И в то же время какая-то часть его сознания отстранённо фиксировала: «Что я вообще несу? Зачем я всё это спрашиваю?»

***

Когда эшелон прибыл в Курэ и Ясуги с товарищами подошли к клубу старшинского и рядового состава, их встретила толпа родственников. Увидев среди них свою мать Макиэ, Ясуги остолбенел.
Сидя друг напротив друга в знакомом рёкане «Момидзи», он спросил:
— Как ты узнала, что я сегодня вернусь?
— А бабушка наша упёрлась: «Сегодня Ясуо вернётся, и всё тут!» Говорит, сон вещий видела, плачет, умоляет поехать встретить. Еле-еле билет достала, а оно вон как — и впрямь правдой оказалось.
Бабушка, души не чаявшая во внуке, по словам матери, приговаривала:
— Ясуо плывёт домой в корыте. Корабля-то больше нет, вот он и смастерил корыто, чтобы вернуться.

Ясуги был поражён провидческим сном бабушки, но лицо его оставалось мрачным, и он промолчал.
Макиэ помнит, как Ясуги, глядя на щедрое угощение, приготовленное в рёкане, ронял крупные слёзы.
— Как же я один буду есть такие деликатесы... когда остальные ещё не сошли на берег, — сквозь слёзы твердил он, бормоча себе под нос что-то ещё.
— О чём ты говоришь? — встревожилась Макиэ, подумав, не перечисляет ли он имена погибших на «Ямато».
К тому времени семья Ясуги уже слышала от квартировавших у них лётчиков и знакомых из Курэ слухи о потоплении суперлинкора.
В тот день Ясуги так ни словом и не обмолвился о гибели «Ямато», простившись с матерью. Всю боль он вложил лишь в одну фразу: «Когда остальные ещё не сошли на берег».

***

Послевоенная жизнь Ясуги началась 23 ноября 1945 года, когда он, уволившись в запас в звании старшины 2-й статьи, вернулся в отчий дом в Фукуяме. Ясуги, родившемуся в октябре 1927 года, едва исполнилось восемнадцать.
Отцовский дом сгорел при бомбардировке, но на месте бывшей фабрики по производству тофу уже стоял барак. Ясуги стал помогать семье.
Спустя год к нему начали приходить люди — родители и родственники тех, кто служил на «Ямато». Они хотели узнать, как погибли их сыновья. Двоих из тех, о ком спрашивали, Ясуги знал лично. Одними из визитёров были родители его ровесника из Фукуямы, служившего на кормовой радарном посту РЛС №13, другой — тётя матроса из Окаямы, служившего там же. Именно кормовой радарный пост принял на себя первый прямой удар. От людей, находившихся там, не осталось даже фрагментов тел. Ясуги было невыносимо тяжело говорить об этом. Он рассказал лишь общие подробности гибели корабля, умолчав о том, что первый снаряд разорвался прямо на их посту.

Речь Императора о капитуляции Ясуги не слышал. В тот день, 15 августа, в составе специального отряда морской пехоты они расчищали участок в горах над Курэ. Натянув палатки в сосновом лесу, там жили около сорока матросов. Палатки были разбросаны по всему склону. Батальон морской пехоты делился на роты, взводы и отделения; Ясуги командовал отделением. Его подчинёнными были в основном свежепризванные матросы 2-го класса.
Утром 15 августа командир батальона отдал приказ о переброске морской пехоты на Кюсю.
Собрав отделение, Ясуги твёрдо сказал:
— Служить будем честно. Но берегите себя. Бессмысленно умирать мы не станем.
Честно говоря, Ясуги просто хотел жить.
В тот день они оставили вещи в палатках и по очереди несли караул в порту Кавахараиси. Вернувшись в лагерь около пяти вечера, они узнали от матросов гарнизона Курэ, что Япония приняла условия безоговорочной капитуляции. Так он узнал о поражении.
Кто-то рыдал в голос. Но первая мысль Ясуги была: «Слава богу, на Кюсю ехать не придётся».
За ужином многие отказывались от еды, сетуя на отсутствие аппетита, но Ясуги съел всё до последней крошки. Потом пошёл в баню. Погрузившись в горячую воду, он вдруг вскрикнул: он забыл снять наручные часы! Такого с ним ещё не бывало. Затем он снова заступил на двухчасовую вахту. Мысль «Война окончена!» эхом отдавалась в его голове.

В те дни в своём маленьком чёрном блокноте в разделе «Размышления о прекращении огня» Ясуги записал следующее:

• Почему я решил посвятить жизнь флоту вплоть до самой смерти?


• Почему я готов был стать смертником?


• Почему я отчаянно тренировался для сухопутных боёв?


• Почему я, прежде забывший о родном доме, теперь с такой пронзительной тоской думаю о нём?


• Почему считается позором восстать против союзников после капитуляции?


• Допустимо ли для нации Ямато сдаться на милость победителя?

Таковы были мучительные вопросы семнадцатилетнего юноши.

«Я был до мозга костей милитаристом», — признаётся Ясуги.
Он слепо верил в верность государству и не боялся смерти в атаке токко. Непотопляемый «Ямато» был его гордостью. И этот «Ямато» сгинул в одночасье. Но то, свидетелем чему стал Ясуги в тот день, нельзя было описать словом «в одночасье». Спустя тридцать лет Ясуги вспоминает:
— Истинное лицо войны — её безумие и жестокость — предстали передо мной в день гибели корабля. Залитые кровью палубы; разорванные на куски, потерявшие человеческий облик куски плоти; захлёбывание мазутом до потери сознания; люди, в зверином эгоизме дерущиеся за спасательные тросы эсминцев... Это было отвратительно. Много ли в тот момент оставалось тех, кто помнил, что он — воин Императорского флота? Я не думал о смерти. Я боялся, что меня убьют свои.
«Юкикадзэ» вытащил меня последним. И спас меня старший матрос, мой ровесник, который просто случайно меня заметил. Моя жизнь висела на волоске: спасение от смерти отделяли считанные секунды. В мазутном море оставалось ещё множество людей, молящих о помощи.
Ради чего была вся эта бойня? За что нам выпали такие чудовищные испытания? Именно это я захотел узнать первым делом после войны. Моя послевоенная жизнь берёт своё начало там, в дне 7 апреля.

В этом мазутном аду единственным светлым воспоминанием для Ясуги стал поступок капитана 3-го ранга Кавасаки Кацуми.
В своих мемуарах «7 апреля глазами матроса» Ясуги пишет о командире зенитного дивизиона, отдавшем свой спасательный кругляк безвестному матросу, с которым до этого не перекинулся и словом:
«Передо мной был не суровый командир, не недосягаемый офицер штаба. Это был просто Человек — Кавасаки. Когда я, давно считавший себя мёртвым, ищу смысл своего нынешнего существования, я понимаю, что именно поступок майора Кавасаки определил мою дальнейшую судьбу».

***

О личности командира дивизиона зенитной артиллерии, уроженца префектуры Сага (посмертно произведённого в капитаны 2-го ранга) Кавасаки Кацуми вспоминают его вестовые — Сугитани Сикао и Нагасака Куру, а также личный вестовой Кавасэ Торао.
«Он был человеком немногословным. Помню, как он часто цитировал "Хагакурэ", рассуждая о том, что для военного главное — достойно встретить смерть. Он никогда не срывался на крик, носил роскошные усы и манерами напоминал самурая древности. Старшина Микаса тоже видел его в воде, и мы до сих пор не можем понять, почему он не спасся».

Вестовой поста ПВО Сугитани Сикао, получив от Кавасаки приказ прыгать за борт, бросился к левому борту у центрального поста, но из-за крена не смог туда добраться и прыгнул с правого. Море кипело от взрывов. Пока он колебался, вода внезапно вспучилась и поднялась к нему. В этот момент ему врезалось в память, что где-то на палубе всё ещё продолжал строчить зенитный автомат. Это расчёт Масааки Караки вёл огонь из кормовой установки. Перед прыжком командир Кавасаки сунул Сугитани чёрный портфель со словами: «Возьми это с собой», но в водовороте портфель вырвало из рук. В ушах Сугитани навсегда остался крик Кавасаки: «Спустили ли военно-морской флаг?!». При эвакуации старшина Мориканэ спустился в кубрик, чтобы забрать отцовские часы. Сугитани тоже порывался сбегать за своим самодельным кортиком, но спуститься вниз было уже физически невозможно. Старшина Мориканэ пошёл на дно вместе с кораблём.

Нагасака Куру с ноября 1943 года был переведён с зенитных автоматов в вестовые к офицеру управления левой батареи универсального калибра, а также прислуживал в первой и второй кают-компаниях. Гуадалканал пал, военная ситуация стремительно ухудшалась. Перед сражением в заливе Лейте увольнения на берег прекратились, весточки из дома приходили всё реже. Старослужащие старшины становились всё более раздражительными, атмосфера на корабле накалилась, физические наказания ужесточились. Тонко чувствуя настроения команды, Кацуми Кавасаки часто проводил беседы, искусно вплетая в них рассказы о своей службе на предыдущих кораблях и цитаты из «Хагакурэ». Нагасака вспоминает, что, несмотря на суровую внешность, рассказывал командир увлекательно, словно искусный чтец-ракугока. Свою речь он всегда завершал словами:
«Священная земля Японии бессмертна. Настал час, когда мы, подобно божественным воинам, должны отдать жизнь за Империю. "Ямато" непотопляем».

Но однажды он задумчиво произнёс:
«Когда я был курсантом, мы ходили в дальнее плавание в Южные моря. Там было прекрасно. Я даже мечтал стать вождём на каком-нибудь тропическом острове».
В его голосе звучала странная, щемящая грусть.

Личный вестовой Кавасэ  Торао вспоминает любимые присказки командира Кавасаки: «Итак, в сухом остатке...» и «Малейшие погрешности недопустимы!». На службе он выглядел грозным офицером, но в каюте преображался: становился приветливым и часто отдавал вестовым остатки редких деликатесов. Когда Кавасэ приносил гостинцы в кубрик и отдавал командиру отделения, тот всегда добрел.
По вечерам, когда после обхода намечались традиционные экзекуции с побоями на палубе, дежурный старшина приходил за Кавасэ со словами: «Тебя вызывает командир Кавасаки». В каюте командир приказывал: «Подготовь форму на завтра». Кавасэ гладил одежду, чистил обувь, а командир всё не отпускал его. Когда работы уже не оставалось и Кавасэ просто стоял в углу, наконец звучало:
«Ну всё, ступай».
Возвращаясь в кубрик, Кавасэ всегда обнаруживал, что раздача тумаков только что закончилась.
Перед экзаменами на повышение в звании командир как бы невзначай бросал:
«Обрати внимание вот на этот раздел».
Он не говорил прямо, что эти вопросы будут на экзамене, но именно они там и оказывались.

Многие видели Кавасаки Кацуми в воде. Благодаря характерным усам его внешность врезалась в память.
Сакамото Итиро вспоминает, как при появлении двух эсминцев матросы радостно замахали руками, но командир прикрикнул:
— Эти эсминцы идут на Окинаву! Им не до спасения!

Иэда Масароку помнит, как он подбадривал матросов:
— Нам ещё предстоит битва за метрополию!

Главный интендант Хории Тадаси рассказывает:
— Командир Кавасаки заставлял нас петь военные песни прямо в воде и постоянно кричал, чтобы мы не спали. Но когда подошли эсминцы, он вдруг исчез, хотя только что плыл рядом.

Судя по показаниям этих троих, Ясуги, вероятно, встретил Кавасаки раньше них. Когда Микаса Ицуо столкнулся с командиром, у того уже не было кругляка, и на предложение ухватиться за обломок тот ответил: «Спасибо, не нужно».
То, как Кавасаки Кацуми вёл себя в воде, исключает мысль о том, что он просто обессилел и утонул. Ясуги убеждён: командир добровольно выбрал смерть, находясь в двух шагах от спасительного эсминца. Услышав позже от выживших, что в момент начала полномасштабной спасательной операции командир резко развернулся и поплыл в противоположную от корабля сторону, Ясуги понял: командир взял на себя ответственность как офицер противовоздушной обороны корабля.
Для Кавасаки Кацуми, который учил, что «для военного главное — достойно умереть», и не терпел «малейших погрешностей», операция по прорыву к Окинаве, изобилующая именно такими «погрешностями» и подготовленная наспех, стала крахом всех его идеалов.

***

После любого сражения на каждом корабле составляется подробный «Отчёт о боевых действиях» (Сэнто Сёхо). Этот документ, описывающий тактику и стратегию прошедшего боя и служащий учебным пособием для будущих операций, направляется в штаб Объединённого флота.

«В условиях критической военной ситуации командование зачастую склонно поддаваться панике, не имея времени на тщательное планирование и подготовку. Однако, за исключением применения специального ударного оружия (камикадзе), впредь, для обеспечения успеха подобных операций надводных сил с участием уцелевших эсминцев, необходимо тщательнейшее планирование и скрупулёзная предварительная проработка. Операции, рождённые как "сиюминутная прихоть", ведут лишь к бессмысленной гибели даже самых элитных подразделений (кораблей)».

Отчёт о последнем бое «Ямато» пропитан беспрецедентной яростью, не встречающейся ни в одном другом официальном документе. Текст буквально кричит о горечи из-за того, что приказ о прорыве к Окинаве был отдан спонтанно, и выход соединения во главе с «Ямато» стал «сиюминутной прихотью», обрекшей людей на «бессмысленную гибель».
Этот отчёт был написан командиром дивизиона противоминного калибра капитаном 3-го ранга Симидзу Ёсито, замещавшим прикованного к постели тяжелораненого старшего помощника Номуру. Номура лишь ознакомился с итоговым вариантом, но, по его словам, не добавил и не исправил ни единой строчки.

«Пули не попадают, пока не попадут. "Ямато" не потонет, пока не пойдёт ко дну», — шутил накануне выхода в море капитан 3-го ранга Симидзу, подбадривая своих людей.
А во время построения на верхней палубе перед самой эвакуацией он обратился к ним с последним напутствием:
— Если есть шанс выжить — боритесь за жизнь до конца. Не спешите умирать. В воде быстро захочется пить. Напейтесь вдоволь прямо сейчас. Оказавшись в море, хватайтесь за любые плавающие предметы и не делайте лишних движений. Не отбивайтесь поодиночке. Свяжитесь верёвками и держитесь вместе.
В этих словах звучал горький опыт самого Симидзу: в сражении в заливе Лейте он был артиллерийским офицером и помощником командира крейсера «Абукума» в соединении Нисимуры и прошёл через подобный ад.

Симидзу тоже закрутило в водовороте, а затем выплюнуло на поверхность. Об эпизоде дрейфа Симидзу Ёсида Мицуру в книге «Последний поход линкора „Ямато“» пишет следующее:
«Тот сорванный голос, разносившийся над волнами: "Мичманы и выше, назвать свои имена! Собрать вокруг себя матросов, ждать приказа, организовать дрейф!" — не принадлежал ли этот профиль командиру Симидзу?»

— Все ко мне! Сбивайтесь в кучу! — кричал Симидзу, собирая выживших. Он знал: чем больше группа, тем выше шансы быть замеченными.
В это время мимо них в южном направлении прошёл эсминец. Решив, что уцелевшие эсминцы продолжат прорыв к Окинаве в одиночку, Симидзу высоко поднял руку над водой и крикнул вслед:
— Эй! Отомстите за нас!

Покачиваясь на успокоившихся волнах, Симидзу чувствовал себя как во сне. Яростный бой, кипевший здесь всего пару часов назад, казался нереальным. Закатное солнце, золотившее низкие облака, было удивительно прекрасным.

Спасённый эсминцем «Юкикадзэ», Симидзу по поручению старшего офицера Номуры взялся за составление отчёта о боевых действиях. Когда-то на «Абукуме» он уже писал подобный отчёт, замещая погибшего командира. Осознание того, что он снова выжил и снова вынужден описывать гибель своего корабля, отдавалось горечью во рту.

Прибыв в Сасэбо, Симидзу также оказался на «острове». Вероятно, это был тот же Ёкосэ, где находился Ясуги, но название местности Симидзу не запомнил. На «острове» он был поглощён работой: звонил по телефону, ездил в Сасэбо, собирая показания ключевых офицеров из числа уцелевших моряков Второго флота.
Писать отчёт глубокой ночью в бараке было физически тяжело: рука дрожала от переполнявшей его ярости, перо не слушалось. Безрассудство операции разрывало ему сердце. Прикрываясь красивыми словами о «традициях» и «славе Объединённого флота», командование отправило на дно океана тысячи молодых жизней. А ведь он и сам когда-то считал такую смерть прекрасной! Когда было объявлено о самоубийственном рейде «Ямато» к Окинаве, все приготовились умереть. Да, надводный прорыв Второго флота — это вариант оперативного планирования. Но неужели не было иного пути? Выводя на бумаге цифру погибших, превышающую три тысячи человек, Симидзу погрузился во мрак. Иначе как бойней это назвать было нельзя.
Он чувствовал глубокую горечь и бессилие.

Окончив отчёт, Симидзу передал его на вычитку сначала начальнику штаба Морисите, а затем старшему помощнику Номуре. После этого документ был отправлен по почте главнокомандующему Объединённым флотом адмиралу Тоёде.
В отличие от командира Кавасаки, избравшего смерть в двух шагах от спасения, выживший командир Симидзу продемонстрировал иную грань офицерской ответственности — ответственность за сохранение жизней подчинённых и донесение правды. Жгучая обида и гнев Симидзу как артиллерийского офицера, считавшего операцию прорыва к Окинаве преступной халатностью, бьют ключом со страниц этого рапорта.

Завершив все дела, связанные с расформированием экипажа, Симидзу Ёсито в начале мая получил несколько дней отпуска и уехал к семье в префектуру Айти.
Жена Симидзу, внезапно увидев мужа на пороге, едва не лишилась чувств, решив, что к ней явился призрак.
— Мой муж — кадровый военный, я и не надеялась, что он вернётся живым. Я непроизвольно потрогала его плечи и шею, чтобы убедиться, что он настоящий. Он вернулся до полудня, в новой форме с иголочки. Я спросила: «А как же "Ямато"?». Он ответил: «Стоит на месте». Но на манжетах его шерстяной фуфайки я заметила въевшиеся пятна мазута. Точно такие же были, когда потопили «Абукуму», поэтому я всё поняла. Но муж так ни разу и не произнёс вслух, что «Ямато» погиб.
В то время жене Симидзу было двадцать восемь лет, и она воспитывала двоих детей.

Несколько дней спустя Симидзу вернулся в Курэ. Осенью победного для союзников года в Японию прибыла американская военно-морская техническая миссия, и Симидзу вызвали на допрос. Американские офицеры в один голос твердили:
— «Ямато» был великолепным кораблём, жаль, что его уничтожили. А ты, парень — счастливчик, раз уцелел.
Симидзу оставалось лишь криво усмехаться.

В настоящее время Симидзу Ёсито является президентом логистической компании в городе Тоёта префектуры Айти и возглавляет Общество ветеранов линкора «Ямато» региона Токай (префектуры Айти, Миэ, Гифу).
В начале 50-х годов контр-адмирал Морисита Нобуэй, пользовавшийся безграничным уважением бывших подчинённых, основал «Общество ветеранов линкора "Ямато" региона Токай». Это была первая организация, объединившая выживших членов экипажа и семьи погибших. После кончины Мориситы пост председателя занял Симидзу. Каждый год 7 апреля он проводит поминальную службу у мемориала линкора «Ямато» на территории синтоистского святилища Гококу в Нагое.
— Я считаю, что смысл этих поминальных служб в том, чтобы мы, выжившие, жили дальше, никогда не забывая тех, кто погиб на «Ямато». Я хочу громко заявить: «Ямато» жив! Были такие слова — «Священная земля Японии бессмертна». Наши боевые товарищи отдали свои жизни, искренне веря в это. И я верю, что нынешнее процветание Японии построено на их великой жертве, — говорит Симидзу Ёсито.

***

Отредактированно WindWarrior (13.04.2026 15:47:24)

2

В июне 1945 года Микаса Ицуо, вернувшийся из военно-морского госпиталя в Бэппу обратно в Курэ, всё ещё не мог поднять руку.

Однажды, когда он поднимался по склону к военно-морскому госпиталю Курэ, навстречу ему попался офицер в повседневной флотской форме № 3.
— Ты, стало быть, жив остался? — окликнул он его.
Это был Микио, старший брат Ицуо. Впервые после возвращения с «Ямато» он встретил кого-то из родных.
— Меня переводят в Увадзиму на Сикоку, готовиться к обороне метрополии. Думаю съездить домой, повидать мать. Тебе-то отпуск дадут?

Микаса ещё не сообщал матери в деревню о том, что выжил и вернулся с «Ямато».
Получив увольнительную, он вместе с братом поехал в отчий дом в уезде Аса префектуры Хиросима. Брат был одет в безупречно отутюженную форму, в то время как Ицуо, хоть и получивший то же звание мичмана, носил поношенную повседневную форму № 3.

— Много нынче шумят о решающем сражении за метрополию, — тихо обронил брат в поезде. Микаса промолчал. О «Ямато» братья не проронили ни слова.

Их мать, Тамаё, жила в крошечном домике совершенно одна. Увидев Ицуо, она лишь произнесла:
— Долго же ты служил, сынок. Потрудился на славу.
И на этом всё: ни расспросов о «Ямато», ни о его ранении. И ни единой слезы. Точно так же она встретила и старшего брата, когда тот вернулся из Бирмы.

Позже, вернувшись домой уже после окончания войны, Микаса спросил Тамаё, как она пережила атомную бомбардировку Хиросимы совсем одна.
— А я перекинула бамбуковые жерди через канаву между рисовыми полями в горах, накрыла их циновками, забралась туда и берегла самое ценное, что у нас всех есть, — ответила мать.

Услышав это, Микаса едва не расплакался. Пятеро её сыновей ушли на фронт, и ни один не остался в деревне, чтобы хотя бы вырыть матери бомбоубежище.

Незадолго до окончания войны на железнодорожной станции к Микасе обратилась пожилая женщина:
— Простите великодушно, вы ведь служите на флоте?
Услышав утвердительный ответ, она продолжила:
— Дело в том, что мой младший сын служил на «Ямато», но от него до сих пор нет никаких вестей. Поэтому, уж простите мою назойливость, всякий раз, завидев военного моряка, я спрашиваю о его судьбе. Если вам хоть что-то известно о «Ямато», умоляю, расскажите.
Манеры пожилой женщины и её правильная речь выдавали благородное происхождение.

— А как зовут вашего сына? — спросил Микаса, не упоминая о том, что сам служил на этом корабле.
— Варидзая, Садами Варидзая.
Микаса почувствовал, как у него окаменели скулы.
Старший матрос Варидзая Садами был в его дивизионе — установщиком прицела второй башни противоминного калибра.
— Я вас понял. Вот мой адрес. Приходите ко мне как-нибудь, я к тому времени всё разузнаю, — ответил Микаса.
Война ещё шла, и говорить о гибели «Ямато» было строжайше запрещено, к тому же в тот момент он был не один.

...Это случилось, когда атака противника стихла и стрельба временно прекратилась. Кто-то яростно забарабанил в стальную дверь башни. Как только Микаса отдраил её, внутрь ввалился смертельно бледный старший матрос Варидзая.
— Прямое попадание в левый борт у второй башни противоминного калибра! Башню заклинило. Командир и ещё шесть номеров расчёта убиты!
— А ты как, цел?!
— Так точно! Горизонтальный наводчик взял командование на себя, башня боеспособна! — отрапортовал Варидзая и бросился бежать обратно.
— Стой! Враг снова заходит в атаку! Пережди немного!
— Никак нет, я должен вернуться на пост! — бодро отозвался матрос.
— Добро. Береги себя!
Варидзае было восемнадцать лет. Он стремительно выскочил за стальную дверь. Что с ним сталось потом, Микаса не знал. Однако позже, оформляя документы в Курэ, он узнал, что Варидзая пал смертью храбрых практически сразу же по возвращении на свой боевой пост.

Когда пожилая женщина пришла к нему по указанному адресу, Микаса признался, что служил на том же корабле, что Варидзая был его подчинённым и что, судя по всему, он погиб. Однако раскрывать реальные подробности боя он не стал. После её ухода Микаса почувствовал полное опустошение. Видимо, сказался и начинавшийся туберкулёз, но чувство вины за то, что он выжил, острым ножом саднило сердце. То, что мать погибшего не бросила ему в лицо обвинение: «Почему ты вернулся, а мой сын — нет?», делало эту ношу ещё невыносимее.

Во флоте главной задачей считалось сохранение корабля любой ценой. Команда оставить корабль фактически означала смерть.
Услышав приказ «Всем на верхнюю палубу!», Микаса на мгновение оцепенел. Никто не мог поверить, что корабль придётся оставить. Всегда считалось, что броситься в море, пока корабль ещё держится на плаву — это равносильно самоубийству. Именно поэтому для командира корабля выбор правильного момента для приказа покинуть борт считался самым сложным решением.
Боевой пост считался местом, где надлежало умереть, и лишь команда «Все на верхнюю палубу» освобождала офицеров и матросов от этой клятвы и снимала с них боевую задачу. Решение оставалось исключительно за командиром. Отдай он такой приказ до того, как гибель корабля станет неминуемой, его бы ждал военный трибунал.
Считается, что в истории японского флота не существует чётких прецедентов и инструкций на случай отдачи команды «Покинуть корабль». За основу принималась лишь следующая выдержка из утверждённого в 1919 году «Устава службы корабельного состава», касающаяся обязанностей командира:
«Когда командир при бедствии корабля исчерпает все средства к его спасению, он обязан сберечь портрет Императора, спасти жизни экипажа, а также приказать заведующим уничтожить наиболее важные документы, в особенности секретные бумаги и секретное вооружение, либо лично обеспечить их сохранность, а в случае невозможности сего — принять надлежащие меры к предотвращению их захвата противником».

Именно руководствуясь этим уставом, командир корабля Аруга приказал командиру 9-го дивизиона капитан-лейтенанту Хаттори Синрокуро «Охранять портрет Императора». По этой же причине шифровальщики по переговорной трубе доложили, что разделят судьбу корабля, чтобы уничтожить шифры.

В бою жизнь и смерть на корабле разделяла тончайшая грань слепого случая. Какой именно боевой пост окажется самым смертоносным, зависело от хода сражения. При массированных налётах авиации наибольшие потери обычно нёс личный состав верхних постов, но в случае с «Ямато» страшные потери среди тех, кто находился в нижних отсеках, были обусловлены катастрофическим креном, сделавшим эвакуацию невозможной. Можно сказать, что исполинская стальная коробка «Ямато» сама по себе стала роковой ловушкой, унёсшей в пучину стольких людей.

Матросы воспринимали боевой пост как место собственной гибели, как свою могилу. И в то же время, свято веря в миф о непотопляемости «Ямато», они считали, что безопаснее всего оставаться внутри корабля. Если бы «Ямато» просто лишился хода, но остался на плаву, соотношение погибших и выживших могло бы быть обратным.

Когда выжившие с «Ямато» прибыли в Сасэбо, Микаса с завистью смотрел на оживлённые лица матросов с неповреждённых эсминцев. При полном параде они бодро сходили по трапам на пирс с криком «Прошу разрешения!».
Относительно спасшего его эсминца «Юкикадзэ» Микаса помнит ещё одну деталь. Поступил приказ: добить корабли, потерявшие ход. В то время «Юкикадзэ» был вооружён торпедами тип 93. Эти уникальные кислородные торпеды японского флота, гордость моряков, шли под водой, не оставляя демаскирующего пенного следа, что делало их крайне труднообнаружимыми для противника.
— Смотрите на мощь торпеды тип 93! — крикнул минный офицер и произвёл пуск. Но сколько они ни ждали, взрыва так и не последовало. Торпеда прошла мимо неподвижной цели и сгинула в море. Пришлось добивать корабль из орудий главного калибра. Хватило одного снаряда. Этим кораблём был эсминец «Исокадзэ». И всё же экипаж «Исокадзэ», спасённый тем же «Юкикадзэ», несмотря на потерю родного корабля, выглядел куда бодрее, чем люди с «Ямато». Обратите внимание на расхождение воспоминаний Микасы и Ясуги, последний считал, что «Исокадзэ» добили торпедами. Но сам, очевидно, этого не видел.

Обращение Императора по радио Микаса слушал уже в Курэ, но из-за чудовищных помех почти ничего не разобрал. Для Микасы внезапное известие об окончании войны стало куда меньшим потрясением, чем гибель «Ямато» 7 апреля.

Спустя полгода после окончания войны Микаса через знакомых устроился сторожем на верфь «Хитати Дзосэн» в Ономити. Это было долгожданное рабочее место. Но вскоре во время медосмотра у него выявили туберкулёзный инфильтрат в лёгких. У него потемнело в глазах. Больше всего он боялся потерять работу. Слабость он начал ощущать ещё с момента переезда в Ономити, но только теперь понял её причину. Его отправили в неоплачиваемый отпуск. Четыре месяца он посещал санаторий при верфи, но улучшений не было. В то время в санатории практиковали терапевтический пневмоторакс — введение воздуха в плевральную полость. В лёгких Микасы скапливалась жидкость, и при каждом движении плечами изнутри раздавалось бульканье. Для Микасы этот звук был невыносимо печальным. Благодаря помощи знакомых он оформил государственную медицинскую страховку. К тому времени оставаться в доме приёмной семьи, где он жил, стало невыносимо.
Наконец ему удалось получить направление в туберкулёзный диспансер Камо при Национальном госпитале.

Он прибыл в госпиталь. В регистратуре было пусто и уныло. Когда он заглянул вглубь коридора, его окликнули:
— Ба, это не Микаса ли?
Это был его сослуживец по флоту по фамилии Мива, носивший теперь усы. Он работал здесь начальником административного отдела. Узнав о госпитализации Микасы, Мива тут же отвёл его к главному врачу и попросил позаботиться о «флотском товарище одного с ним призыва».

Микасу поместили в пятый корпус — трёхэтажное здание, в котором были выбиты все оконные стёкла. Его поселили в шестиместную палату, где лежали парни моложе его. В госпитале царила полная анархия: по ночам молодые пациенты нередко сбегали в город выпить.

Перед госпитализацией Микаса привёл свои дела в порядок. После войны он вёл подробный дневник, в который скрупулёзно записывал всё, что произошло на «Ямато». Однако перед тем, как лечь в больницу, он сжёг этот дневник в печи, растапливая ванну. Даже после того, как он с таким трудом нашёл работу, его не покидали мысли:
«Почему я тогда не погиб? Как я посмотрю в глаза погибшим товарищам, когда мы встретимся на том свете? И если они спросят меня, что я совершил, оставшись в живых, что я им отвечу?»

«Ямато» был гордостью Микасы. «Эту войну должны вести мы», — свято верил он тогда. «Неужели всё это было лишь следствием флотской промывки мозгов?» — с горькой усмешкой думал он теперь. Но и смелости покончить с собой у него тоже не было.

В 1949 году, вскоре после начала госпитализации, ему назначили операцию.
— Эта операция сопряжена с огромным риском, — предупредил хирург. Сегодня врачи вряд ли стали бы говорить так прямо, но в те смутные времена медицинское оборудование оставляло желать лучшего.
На это Микаса ответил:
— Делайте. Я всё равно живу как бы взаймы. Со мной всё будет в порядке.
Осознание того, что он не «выживший», а «чудом избежавший смерти мертвец», глубоко укоренилось в душе Микасы. С того самого момента, как «Ямато» скрылся под водой, его тело было спасено, но душа продолжала свой диалог со смертью.

Перед операцией Микасы умер молодой парень с соседней койки. У него началось кровохарканье, он захлебнулся мокротой и испустил дух. Это был тихий, интеллигентный лектор из Университета Хиросимы.
Он оставил после себя танка:

Ясной прохладой
Осень спустилась на наши равнины,
И чудится мне:
Хворь моя ныне бесследно уходит.

Он был намного моложе Микасы.
Эти строки глубоко запали Микасе в душу.
Он, избежавший смерти на «Ямато», сидит в больничной палате и смотрит, как умирает этот молодой человек. На «Ямато» он не видел ни убитых внутри башни, ни залитой кровью палубы — его просто затянуло под воду. Его подчинённые на боевом посту встретили смерть на дне океана. А теперь он, живой, смотрит на предсмертные муки этого парня. Ему казалось это непостижимой, странной насмешкой судьбы.

Анестезия на Микасу долго не действовала. Во время первой операции (торакопластики) ему удалили пять рёбер с правой стороны. Через десять дней вырезали ещё четыре — итого девять рёбер. Вторая операция выпала на Рождество. Как раз в то время, когда он лежал на операционном столе, скончалась его мать Тамаё, но он узнал об этом только после Нового года из письма брата. Братья один за другим возвращались с фронтов, и незадолго до смерти матери из сибирского плена вернулся самый младший. В письме брат писал, что мать умерла тихо и спокойно, со счастливым осознанием того, что все её дети вернулись живыми. В госпиталь от матери ежемесячно приходил перевод на тысячу иен — деньги, которые она отрывала от своих скудных сбережений. Микасе тогда уже исполнилось тридцать.

Во время реабилитации Микасу ежедневно съедали тревога и отчаяние. Он ушёл на флот в семнадцать лет и не знал иной жизни, кроме военной. Флот был началом его жизненного пути. Когда война закончилась и он вернулся на гражданку, его ждала лишь унылая больничная койка.
Ещё в бытность пациентом заводского санатория он случайно наткнулся в книжном магазине на журнал «Салон» (номер за июнь 1949 года). На обложке значилось: «Повесть "Линейный корабль «Ямато»". Вся правда о гибели корабля-исполина». Журнал пестрел восторженными отзывами Ёсикавы Эйдзи, Кобаяси Хидэо, Хаяси Фусао и Умэдзаки Харусэя. Автором значился Ёсида Мицуру. Микаса не знал его, так как Ёсида прибыл на корабль молодым офицером всего за три месяца до последнего похода.

Перед тем как лечь в госпиталь, когда оставаться в семье приёмных родителей стало невыносимо, Микаса помогал брату, который открыл мастерскую по ремонту швейных машин. В феврале 1948 года Микаса развёлся. Больной туберкулёзом не мог полноценно работать, и оставаться в браке ему было невыносимо стыдно.
«Мне не хватило терпения. Я виноват перед ней, мне до сих пор её жаль», — вспоминал Микаса.

Возле железнодорожного вокзала Хиросимы раскинулся стихийный рынок — знаменитый чёрный рынок, где торговали в том числе и запчастями для швейных машин. Микаса, с юности питавший слабость к механике, часто ходил чинить машинки в фермерские хозяйства, которые их покупали. Только на такую работу у него хватало сил. В то время железнодорожная станция Хиросимы представляла собой лишь голые платформы, а на выжженных пустырях только-только начали появляться первые лачуги. От станции открывался беспрепятственный вид вплоть до самого моря в районе Удзины. Ходили страшные слухи, что в районе Хаттёбори дождливыми ночами светится фосфор от непогребённых костей. В Хиросиме много мостов, и почти все они были разрушены или покрыты трещинами.
Однажды, когда Микаса обедал в одной из лавочек на рынке, запивая скудную еду жидким чаем, к нему подошли пятеро или шестеро сопливых, оборванных детей. Они стояли молча и жадными, голодными глазами смотрели, как он ест.

Осенью 1951 года Микаса наконец выписался из госпиталя. С одним чемоданом он приехал в Хиросиму. Снял комнату в районе Минами-Каннонмати, построенном на намывных землях, и занялся продажей и ремонтом швейных машин. Его соседями по меблированным комнатам были учителя и люди самых разных профессий. Квартиранты быстро сдружились, часто собирались вместе, чтобы поужинать. Микасе было с ними легко и весело. Для него, знавшего до войны лишь казарму, а после — лишь больничную палату, это была вторая, запоздалая молодость.
Однажды соседка-учительница привела в гости свою подругу, жившую неподалёку. Микасе она сразу показалась миниатюрной и очень милой. Её звали Цутаэ, она работала бухгалтером в местной больнице.
— Но скоро я перехожу на работу в Морское управление региона Тюгоку при Министерстве транспорта, — поделилась она с Микасой.
«Морское управление... Море...» — с лёгкой ностальгией подумал он, но ни словом не обмолвился о том, что служил на корабле по имени «Ямато».

Каждый год 7 апреля Микаса с самого утра не находил себе места. Бросая взгляд на часы, он отмечал каждую минуту того дня: «Вот сейчас должен появиться разведчик... А сейчас раздают боевой паёк... Вот теперь нас выбросило в море». Но рассказать об этом было некому. Да если бы и нашёлся слушатель, кто, кроме служивших на том же корабле, смог бы воспринять это всерьёз?

Иногда, когда удавалось достать мясо, жильцы устраивали вечеринку с сукияки. Цутаэ тоже часто приглашали. После долгих лет флотской муштры и больничной тоски Микаса жадно вдыхал атмосферу совершенно иного, мирного мира. Но даже в 1956–1957 годах здоровье всё ещё подводило его: несколько раз в год он слёг с сильным жаром. Доктор Ёнэдзава, в прошлом главврач санатория в Кабэ, открыл частную практику в Хиросиме, и Микаса время от времени ходил к нему на осмотр. «Я живу только благодаря доброте окружающих», — часто думал он. В Кабэ бывшие одноклассники, узнав о его болезни, каждый день приносили ему козье молоко, чтобы поддержать силы. И теперь здесь, в Минами-Каннонмати, соседи тепло и искренне приняли его в свой круг. Но особенно важным для него стало присутствие юной Цутаэ. О браке с ней он даже не помышлял: разница в возрасте составляла больше десяти лет, к тому же он уже был однажды разведён. Но со временем они стали откровенничать, и Микаса узнал, что Цутаэ — репатриантка с Тайваня, потерявшая родителей и братьев с сёстрами; в Японии у неё не было ни единой родной души.

В то время Микаса пристрастился к патинко. Он играл до исступления и выходил из игрового зала совершенно разбитым. Видя это, Цутаэ как-то сказала:
— Бросали бы вы этот патинко.
Но Микаса не мог остановиться. Тогда Цутаэ купила фотоаппарат и заявила:
— Всё, с патинко покончено! Будете фотографировать — это лучшее занятие для души. Договорились? — Её тон был шутливым, но не терпел возражений.
Это был недавно появившийся на рынке аппарат «Olympus Pen». Микаса, с детства обожавший всякую технику, с головой ушёл в фотографию. По воскресеньям они бродили по Хиросиме в поисках кадров. Город всё ещё представлял собой лабиринт бараков на выжженной земле. Миниатюрная Цутаэ неизменно сопровождала его. Когда Микаса, забыв об усталости, носился по руинам в поисках удачного ракурса, Цутаэ, шедшая позади, начинала ныть:
— Ну всё, на сегодня хватит... Я устала.
Молодая Цутаэ как-то незаметно научилась заботиться о нём и мягко направлять в нужное русло. Эта забота отзывалась в его сердце щемящей благодарностью.
Относить плёнки на проявку и печать в фотоателье оказалось слишком накладно. Тогда Микаса пошёл к знакомому фотографу по соседству и стал брать уроки проявки и печати. Обладая флотской технической сноровкой, он схватывал всё на лету, соорудил собственную фотолабораторию и занялся этим делом всерьёз.

В начале лета 1958 года Микаса и Цутаэ поженились. Ему было сорок, ей — двадцать шесть. Они знали друг друга уже пять лет. На Хаттёбори продавалась фотомастерская, и Микаса купил её. По его собственным словам, просто хобби переросло в профессию.

— Я терпеть не могу людей, которые бахвалятся своей службой на «Ямато», как каким-то великим подвигом, поэтому мне и понравилось, что муж никогда об этом не распространялся, — говорит Цутаэ. — Ещё до нашей свадьбы, когда мои друзья просили его рассказать о «Ямато», если он правда там служил, он лишь отмалчивался. Я даже начала подозревать, не врёт ли он про «Ямато». Муж всегда говорил, что нет смысла сотрясать воздух словами. Говорить о корабле он начал только после того, как съездил на поминальную службу на Токуносиму — это было уже спустя десять лет после нашей свадьбы. Словно он перешагнул через какой-то барьер внутри себя, после чего стал гораздо светлее. Я ведь репатриантка с Тайваня, у меня никого не осталось. Моя главная ошибка в молодости заключалась в том, что я считала все материальные вещи совершенно лишёнными ценности. Наверное, именно то, что он не был богат, меня в нём и привлекло.

Ещё до свадьбы Цутаэ как-то листала альбом Микасы. Она увидела фотографии времён службы на «Ямато» и надпись под ними, которая поразила её до глубины души.
— Там под фото было написано: «Этот снимок я делал для того, чтобы его вставили в траурную рамку. Но как вышло так, что я смотрю на него живым? И поскольку мёртвые безмолвны, что же остаётся делать живым?» Мне кажется, муж всегда жил с чувством, что не имеет права занимать место тех, кто погиб.

Слова Цутаэ о том, что Микаса «перешагнул через какой-то барьер» после поездки на Токуносиму, были невероятно точны — так могла сказать только жена, глубоко понимавшая его характер.
Глядя на бушующее море у Токуносимы, Микаса думал: «Это погибшие товарищи зовут нас». Только спустя двадцать три года после войны, встретившись с выжившими сослуживцами, он смог наконец вслух заговорить о том дне 7 апреля. Наличие рядом людей, с которыми можно было разделить и боль, и радость спасения, принесло долгожданное успокоение его душе.

На обратном пути, в каюте теплохода «Амами-мару», ветераны «Ямато» уселись в круг. Среди них были Ясуги и Итокава Сигэаки. Микаса заметил там и бывшего командира дивизиона противоминного калибра Симидзу Ёсито. Они вдвоём поднялись на палубу. Море ревело, на палубу обрушивались брызги штормовых волн.
— Ну вот, наконец-то камень упал с души, — спокойным тоном обратился Симидзу к Микасе. Он имел в виду установку мемориала.
— Да, ваша правда, — ответил Микаса, глядя на штормовое море.
Микаса пригласил Симидзу на палубу с одной целью — чтобы спустя двадцать три года отдать рапорт своему непосредственному командиру. Микаса докладывал кратко, по существу. Симидзу слушал не перебивая. Он был поражён тем, с какой пугающей точностью Микаса помнит все детали.
— Но знаете, господин командир... — произнёс Микаса, завершив доклад. — Наши методы ведения огня... это было какое-то надругательство над правилами.
Микаса с горькой самоиронией имел в виду момент в самом пылу боя, когда штатная стрельба стала невозможной. Тогда Микаса приказал вести «заградительный огонь по времени». Вычислять дистанцию до вражеских самолётов, определять курсовой угол и устанавливать дистанционные взрыватели не было времени — события разворачивались слишком стремительно. Трубка взрывателя представляла собой устройство на носовом обтекателе снаряда, позволявшее устанавливать время самоликвидации от трёх до пяти секунд после выстрела.
Микаса решил открывать огонь немедленно, как только самолёты показывались над водой. Даже если снаряд не попадал в цель, разрыв прямо по курсу самолёта должен был сбить лётчику прицел и лишить его драгоценных секунд для точного сброса торпеды. При стандартных вычислениях снаряды часто рвались позади быстро летящих машин — тайминги безнадёжно отставали. Поэтому Микаса велел устанавливать дистанционные взрыватели на три секунды и бить сразу же, как только враг попадал в перекрестье. Микаса всегда считал, что цель зенитного огня — не столько сбить противника, сколько защитить свой корабль. Нарушение правил парадоксальным образом сработало. Позже американские пилоты торпедоносцев вспоминали: «Только ты собираешься сбросить торпеду, как прямо перед носом вспыхивает разрыв. Мы думали, что "Ямато" лупит по нам какими-то ракетами». Эта тактика действительно наводила ужас на вражеских лётчиков.

Но для Микасы как для профессионального артиллериста это было «надругательством над правилами».
— Нет, вы сражались блестяще. Вы сделали всё, что было в человеческих силах, — ответил Симидзу, как и двадцать три года назад, выражая благодарность своему старшине орудия.

***

Микаса по-прежнему держит фотосалон возле перекрёстка Хаттёбори в Хиросиме. Это скромное заведение с витриной, выходящей на широкий проспект, мимо которого легко пройти не заметив. Но для живущих в Хиросиме ветеранов «Ямато» и родственников погибших это место стало чем-то вроде клуба.
Среди тех, кто навещает мастерскую Микасы, бывает и Кудзуками Ёсико, вдова командира БЧ связи «Ямато» Ямагути Хироси.
Разные фамилии у супругов объясняются тем, что после войны Ёсико вернулась в девичью семью.
Ямагути Хироси окончил 52-й выпуск Военно-морской академии. Среди его однокурсников были будущий знаменитый лётчик Гэнда  Миноруи командир артиллерийской боевой части «Ямато» Курода Ёсиро.
Они поженились 4 сентября 1943 года. Ямагути был на девять лет старше Ёсико, вдовцом с маленьким сыном на руках. Для Ёсико это был первый брак, и ей к тому моменту исполнилось уже тридцать два года.
Её поздний по тем временам брак отчасти объяснялся тем, что она была младшей дочерью в состоятельной семье адвоката, и отец в ней души не чаял.
— Я почему-то панически боялась замужества. Я была домашней, наивной девушкой, всё время шила или читала книги Ёсиды Гэндзиро, летая в облаках и мечтая о чём-то неземном и прекрасном, — с улыбкой вспоминает Ёсико.

Её решение выйти замуж за вдовца с ребёнком было продиктовано мягким, совершенно нетипичным для капитана 2-го ранга Императорского флота характером Ямагути. К тому же она недавно потеряла горячо любимого отца и искала человека, с которым могла бы чувствовать себя так же спокойно и защищённо.
Мать Ёсико происходила из самурайского рода и воспитывала дочь в строгих традициях:
— Женщина никогда, ни при каких обстоятельствах не должна показывать мужу своё лицо без макияжа. Проснувшись, немедленно приводи себя в порядок. И никогда не спи на спине — только на животе, лицом вниз.
Это вдалбливалось ей с малых лет как непреложная истина.

Но Ямагути любил её именно за эту старомодную элегантность и берёг в ней остатки девичьей наивности.
— Я не хочу, чтобы замужество превратило тебя в заурядную домохозяйку, пропахшую соленьями, — часто говорил он ей.
Хотя война была в самом разгаре, он терпеть не мог, когда она носила шаровары-момпэ — в этом сказывался щеголеватый, свободолюбивый флотский дух. Он признавался ей, что вообще-то обожает детей и мечтал стать педиатром, но семья была бедной, поэтому пришлось идти в Военно-морскую академию.

Ямагути назначили командиром БЧ связи линкора «Ямато» в середине января 1945 года. Когда Ёсико, чей муж до этого служил при штабе военно-морской базы Курэ, узнала о его переводе на «Ямато», у неё похолодело внутри. Ситуация на фронтах была катастрофической, и это назначение казалось ей верным смертным приговором.
— Брось, назначение на корабль ещё не означает неминуемую гибель. Если уж мой корабль пойдёт ко дну, значит, и всей Японии пришёл конец, — успокаивал её муж.
Вряд ли капитан 2-го ранга Ямагути действительно верил в миф о непотопляемости «Ямато». Скорее всего, он просто жалел жену, которой предстояло ждать его возвращения.

В последний раз Ямагути сошёл на берег 26 марта 1945 года. Он явился внезапно, в десятом часу вечера, чем немало удивил Ёсико. Пройдя пешком несколько километров от пирса в Курэ до дома, он сказал с порога:
— Выйди на улицу. Посмотри, как прекрасны звёзды.
Они стояли молча, глядя в ночное небо.
— Небо в ту ночь было усыпано звёздами. Никогда не забуду. Это была наша последняя ночь вместе. О скором выходе в море он не обмолвился ни словом. Сказал лишь, что не планировал сходить на берег, но его подчинённые стеснялись брать увольнительные, пока он оставался на борту, вот и пришлось пойти. Глядя на звёзды, я вдруг почувствовала такую невыносимую тоску, что вырвалось: «Мне так одиноко...». А он засмеялся и ответил: «Ну что ты как маленькая».
На следующее утро я видела, как он с сыном наперегонки бежит по тропинке между рисовыми полями перед нашим домом. Это было наше последнее прощание. Я хотела проводить его до станции, но постеснялась свекрови и осталась у ворот.

С тех пор от мужа не было ни весточки. Ёсико стало охватывать какое-то странное, прежде неведомое чувство опустошения, словно невидимая нить, связывавшая её с ним, внезапно оборвалась, словно исчезло само его дыхание. Позже она поняла, что это началось именно в день его гибели.
В один из майских дней свёкор непривычно мягко спросил:
— От Хироси есть письма?
Ёсико покачала головой, и тогда он сообщил ей, что муж погиб в бою. Младший брат мужа, служивший морским офицером в МГШ, сообщил им эту весть. При свёкре Ёсико сдержала слёзы, но, вернувшись в свою комнату, крепко обняла пасынка и дала волю рыданиям. Следующий месяц она жила как в бреду: это была даже не печаль, а удушающая боль, от которой она едва не сошла с ума. Она ходила как сомнамбула, не слышала, когда к ней обращались. Лишь сон по ночам приносил короткое забвение.

Официальное извещение о гибели пришло лишь год спустя. Вскоре после первой годовщины смерти мужа Ёсико забрала пасынка и тихо покинула дом Ямагути. О причинах она предпочитает не говорить, умалчивая даже о том, что пенсия за погибшего капитана 2-го ранга досталась свёкру.
Через год после возвращения в отчий дом умерла её мать. В 1947 году Ёсико устроилась на работу в административный отдел почтамта в Хиросиме. Навыки печати на японской пишущей машинке, полученные в юности, помогли ей прокормить себя и сына.
— Я ни разу даже не помышляла о повторном браке. Мне вполне достаточно воспоминаний, чтобы жить дальше. Пусть наш брак продлился чуть больше года, но мне есть что вспомнить. Он всегда со мной, в моём сердце.

Ёсико, должно быть, блистала красотой в юности, да и сейчас, разменяв седьмой десяток, остаётся утончённой и грациозной дамой. В её тихих, размеренных движениях невозможно угадать женщину, которая двадцать три года проработала служащей, в одиночку поднимая ребёнка. Единственное, что долгие годы лежало тяжёлым камнем на сердце Ёсико, так свято верящей, что муж всё ещё рядом с ней — это то, что Ямагути не оставил предсмертного письма. Она часто мысленно упрекала его: неужели нельзя было написать хотя бы пару строк? Это непонимание разрешилось лишь спустя тридцать шесть лет после войны.
Осенью 1981 года Курода Ёсиро, однокурсник её мужа и командир артиллерийской БЧ «Ямато», прислал ей свою книгу воспоминаний «Объединённый флот». В ней описывалась сцена накануне выхода в море, в ночь на 5 апреля: в каюте старшего механика Такаги Такэюки собрались однокурсники — Курода, Ямагути и другие — чтобы выпить прощальную чарку.
Когда Ямагути спросил: «Все написали завещания?», старший механик Такаги оборвал его:
— Не каркай, связист. Плохая примета.
Прочитав эти строки, Ёсико залилась слезами. Она наконец-то поняла: он не оставил предсмертного письма именно потому, что до последнего момента думал о ней и о ребёнке.

В 1979 году на бывшем военно-морском кладбище Нагасако в Курэ был воздвигнут Монумент павшим на линейном корабле «Ямато». На двухметровом постаменте установлена трёхметровая каменная глыба, а на стальных плитах вокруг выбиты имена 2769 погибших, которые удалось установить.
Каждый год 7 апреля, в годовщину смерти мужа, Ёсико с радостью приезжает на это кладбище. Стоя перед мемориальной плитой и поглаживая высеченное имя «Хироси Ямагути», она чувствует, как на душе становится спокойнее. В этих её движениях сквозит непередаваемая, щемящая нежность.
Сейчас Ёсико живёт спокойной, размеренной жизнью в окружении семьи сына и внуков. Когда в доме происходит что-то важное, внуки бегут к домашнему алтарю (буцудану) со словами: «Надо рассказать дедушке!» — и это несказанно радует её.
Бывая в центре Хиросимы, Ёсико всегда заглядывает в мастерскую Микасы.
— Когда Микаса-сан плавал в экспедицию к месту гибели «Ямато», он привёз мне оттуда кусочек коралла. Я так ему благодарна. Я положила его в красивую шкатулку и поставила в буцудан рядом с фотографией мужа. У меня ведь нет ни праха, ни единой вещи от него. И когда я думаю, что где-то там, рядом с этими кораллами, покоится «Ямато» и мой муж, этот кусочек становится для меня самой дорогой реликвией.

В последнее время Ёсико говорит, что больше не боится смерти. Мысль о том, что там она встретится с мужем, заставляет её чувствовать, словно он зовёт её к себе, маня рукой.

***

— Детей у нас нет, нам бы только было на что поесть да поспать, — говорит Микаса. — Мы с женой тянем лямку вместе, хотя, честно говоря, это она меня кормит.
Цутаэ работает в Морском управлении региона Тюгоку.
— Жена тоже перенесла несколько операций, здоровье у неё так себе. Если она сейчас уволится — не получит полную пенсию. Я ей говорю: вот доработаешь до пенсии, тогда и уходи, а то ведь и на встречи ветеранов «Ямато» не на что будет ездить. У меня один брак уже распался, так что я обязан сделать эту женщину счастливой.

Стоит Микасе услышать о поминальной службе — он готов сорваться и ехать на край света. Порой он в такие моменты напрочь забывает о работе, но Цутаэ лишь добродушно посмеивается: «Это же смысл его жизни».
— Знаете, я ведь за выживших особо не переживаю. Им-то что. А вот мёртвых уже не вернёшь. Когда я думаю, ради чего они погибли, с какими мыслями уходили на дно... я просто не нахожу себе места, мне хочется хоть что-то для них сделать. Раз уж нам выпало выжить, мы обязаны нести эту тяжелую ношу памяти.

Вдовы, вышедшие замуж повторно, почти никогда не приезжают на поминальные службы «Ямато». Единственное исключение — Курису Сумиэ, вдова Кэндзо Вады, совершившего на «Ямато» сэппуку. Её нынешний муж, Ясухиро, сам уговаривает её посещать эти церемонии.
О том, что её первый муж вспорол себе живот, Сумиэ узнала лишь спустя двадцать три года, на поминальной службе на Токуносиме. Кто-то из выживших тогда сказал ей:
— А вы знаете, что ваш супруг сделал харакири?
Сумиэ побледнела и не вымолвила ни слова. Позже она тихо сказала Микасе:
— Зачем же было вспарывать живот... Неужели нельзя было погибнуть как-то иначе...
Когда её второй муж услышал об этом, он произнёс лишь:
— Вот как... — и после долгого молчания добавил: — Далеко не каждому хватит мужества самому лишить себя жизни. Это достойная смерть.
Сумиэ вышла замуж во второй раз, имея на руках двух дочерей от Вады. Микаса был приглашён на свадьбу одной из них — об этом позаботился второй муж Сумиэ.

— Большинство тех, кто вступил в новый брак, говорят, что им не хотелось бы ворошить прошлое. Муж госпожи Курису — исключительный человек, — рассуждает Микаса. — В последнее время в наше Общество вступает всё больше людей. Видимо, на старости лет одиночество даёт о себе знать. Забавно устроена жизнь: то, от чего в молодости хотелось убежать как можно дальше — 7 апреля, — теперь, сделав огромный крюк, вновь возвращается ко мне. Как ни крути, а «Ямато» — это моя молодость.

Микаса никогда не поёт военных песен. Особенно песню «Уми юкаба» («Если мы уйдём в море») — он считает её похоронным гимном, и ему до сих пор больно её слушать.

Продолжение.
После окончания войны Омори Гиити вернулся в родной городок Тоносё на острове Сёдосима. Во время войны его семья перебралась с Сёдосимы в Осаку, обзавелась там домом, но он сгорел при бомбёжке. В Тоносё жили родители, младший брат, вернувшийся с фронта, и три младшие сестры. Старший брат вернулся с войны только на следующий год.
Омори вернулся на Сёдосиму, но работы там не было. Он брался за всё подряд: работал землекопом, рыл колодцы. Будучи интендантом, во время оформления бумаг в Курэ он помогал составлять списки экипажа, поэтому ему хотелось навестить семьи погибших товарищей и почтить их память.
Он поехал к семье старшины Хираты в Хаги (префектура Ямагути). Старшина Хирата был его непосредственным командиром. Бомба разорвалась прямо на их посту, Хирата получил сильнейшие ожоги всего тела, но смог подняться на мостик с докладом. Что с ним стало потом, Омори не знал. Кожа на нём висела лоскутами; скорее всего, оказавшись в море, он быстро потерял силы и утонул.

Встретившись с семьёй Хираты, Омори ехал обратно в поезде и думал, что больше никогда не поедет к родственникам погибших. Ему там были не рады. Мать Хираты отвернулась и заплакала, а брат с самого начала и до конца всем своим видом давал понять, что его визит здесь неуместен. Жена старшины тоже расплакалась. Мать, до последнего не желавшая верить в смерть сына, восприняла визит Омори как окончательный приговор и не проронила ни слова.
Омори чувствовал себя так, словно совершил преступление, оставшись в живых. Казалось, немой укор висел в воздухе: «Почему выжил ты, а не он?» Ему хотелось сквозь землю провалиться.
— Понять это может только тот, кто сам выжил и стоял перед глазами осиротевших семей, — говорит Омори.
Глядя на живого Омори, родственники не могли поверить в происходящее. Для них человек, приносящий весть о смерти сына или мужа — незваный гость.

Находясь на Сёдосиме, Омори узнал, что в Курэ набирают экипажи на репатриационные суда. Будучи вторым сыном в многодетной семье (восемь детей), он не планировал оставаться на острове навсегда. 11 мая 1946 года он получил предписание, а уже 12 мая поднялся на борт «Транспортного судна №20». В приказе значилось: «Оклад 60 иен в месяц».
Совершив несколько рейсов, транспортное судно попало в жестокий шторм по пути в Сингапур и село на мель у берегов Тайваня. Проведя некоторое время на Тайване в ожидании ремонта, они в итоге вернулись в Курэ. На судне служил интендант по фамилии Амано из Осаки. Прощаясь, Омори попросил:
— Если будет какая-то работа, замолви словечко.
Транспорт, на котором они служили, имел водоизмещение 200 тонн и уже находился в подчинении оккупационных войск генерала Макартура.

В послевоенном Курэ повсюду вырастали стихийные и чёрные рынки, город стал опасным местом, где каждый день что-то происходило. Омори уволился из отдела кадров в мае 1947 года и устроился в отдел снабжения строительной компании «Окумура-гуми» в Осаке — там в бухгалтерии работал Амано, который и помог ему. Омори проработал там около трёх лет, но из-за определённых обстоятельств уволился. Попытался открыть собственное дело, но не протянул и полугода — прогорел. Снова устроился на завод, но через пару лет уволился и оттуда. Затем вместе со знакомым основал компанию «Охира Сэйки», которой руководит по сей день.
Недавно Омори узнал от Цуруми Наоити о родственниках погибших в Осаке. Оказалось, что 90-летняя мать старшины Одаки ещё жива. В дом Омори тоже несколько раз звонили с просьбой рассказать о погибшем сыне. Старшина Одаки был тем человеком, который сопровождал Омори и его товарищей из интендантского училища в Токио до учебного отряда в Курэ.
— А я всё никак не могу к ней поехать. Хоть она и просит рассказать о сыне, но в глубине души, наверное, всё ещё верит, что он живёт на каком-нибудь необитаемом острове, как лейтенант Онода. Не хочу я заставлять плакать 90-летнюю старушку. Боюсь, что она подумает: «Выжили только вы, мерзавцы...» Чувствую себя трусом, — признаётся Омори.
Когда он сможет отойти от дел, он планирует в одиночку съездить на могилы товарищей. К семьям заходить не собирается. К старости он хочет переехать из Осаки обратно на Сёдосиму, в Тоносё, и тихо жить там с женой — дом уже куплен. Остров Сёдосима славится своим паломническим маршрутом по 88 святым местам.

***

Омотэ Сэнносукэ, которому оторвало обе ноги и за которого так переживал в госпитале Сасэбо Хироси Такахаси, всё же выкарабкался с того света.
Омотэ попал на флот в 1943 году по призыву из педагогического училища. На «Ямато» он прибыл в июле 1943 года вместе с 30 однокурсниками из учебного отряда Отакэ. Он служил в боцманской команде 14-го дивизиона, его боевой пост располагался в пункте управления борьбой за живучесть на средней палубе правого борта в корме. Из 30 человек, прибывших вместе с ним, выжили только двое — он сам и Омура Сигэмити, ныне директор Дома культуры в Фукуяме, тоже призывник из педагогического.

Призывники из педагогических училищ назывались «срочниками краткосрочной службы». В то время как обычные призывники служили два года в армии и три во флоте, для учителей срок службы составлял всего пять месяцев. Это правило было введено Законом о воинской повинности 1927 года (в просторечии — «Тангэн»). Так правительство и армия подчёркивали важность профессии учителя. Однако в 1943 году эти привилегии отменили, и учителям пришлось служить наравне со всеми до конца войны. При этом продвижение по службе у них шло быстрее, чем у обычных призывников. В отличие от кадровых старшин, которые за каждые три года службы получали на рукав жёлтую нашивку за безупречную службу, «краткосрочники» таких нашивок не имели, за что их прозвали «ботамити» (рисовый колобок без начинки). Отношение к ним было снисходительно-пренебрежительным: «А, этот из краткосрочников» или «Учителишка».
Омотэ был старшим из трёх детей, рано осиротел и воспитывался бабушкой и дедушкой. Выбрав профессию учителя, он считал воспитание подрастающего поколения делом исключительной важности, но и перспектива быстрой демобилизации была весьма привлекательной. Военную службу он не любил, и, получив категорию годности «А», плакал в уборной.

В момент падения в море он потерял сознание. Ему почудилось лицо бабушки, кричащей: «Сэнносукэ, держись!», и он очнулся на поверхности. Ухватившись за бревно, он почувствовал, что ноги онемели. Дотронувшись до них, он нащупал оголённое мясо. Ему оторвало ноги стальной плитой при взрыве «Ямато». Осознав, что тяжело ранен, он испытал странную радость: теперь его точно комиссуют. О том, выживет он или нет, он даже не думал.
Когда подошёл «Фуюцуки», матросы сбросили штормтрап и втащили его наверх. Ему наложили жгуты и повязки, но тут началась атака авиации, и его забросили в гальюн. Отчаянно желая пить, он пил воду, струившуюся по полу гальюна. В госпитале Сасэбо ему перелили кровь двух доноров, и он чудом остался жив. Его чудесное спасение поразило Такахаси Хироси, встретившего его после войны.
Из Сасэбо его перевели в военно-морской госпиталь в Курэ, затем в госпиталь Мисаса в префектуре Тоттори. Окончание войны застало его в Мисасе. Затем были госпитали Красного Креста в Мацуэ, больница посёлка Дзёгэ (уезд Кону, Хиросима), национальный госпиталь в Отакэ, госпиталь Камэгава в Бэппу... Протезы ему изготовили только осенью 1946 года.

Получив протезы, он вернулся к преподаванию в начальной школе Дзёгэ — родной деревне в горах впадины Миёси.
Стоя перед классом, Омотэ осознал, как сильно изменилась риторика преподавания после войны. Он начинал свои уроки со слов:
— Не смейте плохо говорить об американцах. Они защищают Японию.
Но он и представить себе не мог, что дети, ради защиты которых они шли на фронт, будут так беззаботно махать руками американским солдатам и клянчить у них жвачку. Их невинность даже как-то обескураживала.
Однако как человек, побывавший на войне, он чувствовал свою обязанность донести до них чёткий посыл: война — это зло, её нельзя повторить.

Кобаяси Кэн, служивший вместе с Омотэ как призывник педагогического училища и ездивший с Такэсигэ по семьям погибших, говорит:
— Сразу после войны, когда я только вернулся в школу, у меня были мысли об отмщении. Великолепный «Ямато» потоплен, столько друзей погибло... Это была смесь горечи и гнева. Но, глядя в лица детей, я понял: война — это горе. Мы не имеем права снова посылать их на бойню. Воспитание — это обоюдоострое оружие.
Будучи директором средней школы Тото в Тадзими, каждый год 15 августа Кобаяси рассказывал ученикам о своей службе на «Ямато». Однако он понимал, что такие рассказы могут быть истолкованы превратно, как пропаганда милитаризма. В такие моменты перед его глазами всегда вставала одна и та же грустная картина.
Это было вскоре после возвращения в Курэ из изолятора в Ёкосэ. Шагая по склонам Курэ, утопавшим в цветущих форзициях и волчеягодниках, он проходил мимо дома  Хаттори Синрокуро — своего командира дивизиона и начальника центрального поста. Случайно бросив взгляд поверх живой изгороди, он увидел молодую красавицу-жену Хаттори, развешивающую бельё. От этой мирной, безмятежной картины у Кобаяси защемило сердце. По всему было видно: она свято верила, что её муж жив-здоров и несёт службу.
Он знал, что когда крен корабля стал критическим, Хаттори забрал портрет Императора, заперся в своей каюте изнутри и пошёл на дно вместе с кораблём. Но жена Хаттори и в страшном сне не могла представить, что её муж мёртв. Рано или поздно она получит похоронку. Представив, какое горе обрушится на эту женщину, Кобаяси не смог больше стоять там и буквально сбежал.
Он рассказывал ученикам о войне, чтобы передать им весь её ужас, держа в памяти эту сцену, лица троих погибших товарищей с боевого поста и образы близких друзей.

Омотэ также размышлял вслух:
— Говорят, что шли воевать за Императора, но это просто красивые слова. На самом деле мы боялись другого: если уклонишься от службы или оплошаешь, твоё имя подчеркнут красным в посемейной книге (косэки). Мы больше всего боялись, что из-за наших проступков семьи запишут во «враги народа» и подвергнут остракизму. В первую очередь мы думали о родных.

Подобные опасения разделяют многие бывшие матросы «Ямато», особенно из числа призывников. Нисинака Оридзо из 7-го дивизиона (МЗА) постоянно подчёркивает это:
— Знаете, сколько раз меня колотили на корабле? Не счесть, сколько раз я порывался прыгнуть за борт. Меня останавливало только то, что ещё в учебке нам вбили в голову: если совершишь самоубийство или дезертируешь, твой прах отправят домой в красном платке (знак позора). А когда бомбы начали рваться, я даже обрадовался: «О, может, зацепит, и я попаду в госпиталь!»
Нисинака, родившийся в 1921 году, попал на «Ямато» в 1944 году. К тому моменту этому призывнику 1942 года было уже двадцать три года.

Послевоенный путь Нисинаки также не был усыпан розами. Он промышлял на чёрном рынке, ездил по горным деревням префектуры Хиросима, торгуя рыбой вразнос. Жизнь наладилась лишь в 1950 году, когда он устроился на работу в мэрию Ономити. Проработав там 30 лет до выхода на пенсию, он вскоре перенёс инсульт. Теперь, с парализованными рукой и ногой, он почти не выходит из дома.
— О «Ямато» у меня мало приятных воспоминаний, — говорит Нисинака, никогда не посещавший собрания ветеранов. Но в глубине его дома, запрятанного в переулках прибрежной деревни в Ономити, красуется модель «Ямато», собранная кем-то из его родственников.
— Одной войны на моё поколение хватит с лихвой. «Ямато» — это гигантский гроб, братская могила, поглотившая тысячи жизней. А я... я даже рад, что потерял ногу. Зато перед погибшими и их семьями мне не стыдно. У меня есть оправдание. Представляю, как бы я смотрел им в глаза, если бы вернулся целым и невредимым.

Снимающий протез только перед сном или ванной Омотэ продолжает:
Он женился в конце 1947 года, в двадцать пять лет. Его жена, на год младше, вышедшая за него по сватовству, говорит:
— Мы, женщины военного поколения, привыкли ко всему. Подумаешь, нет руки или ноги — это нас не пугало. Наоборот, я подумала: раз он потерял ногу в таком юном возрасте и перенёс такие душевные муки, значит, он человек глубокий, понимающий жизнь лучше других. Поэтому я и вышла за него.

В 1951 году Омотэ перешёл из учителей начальной школы на должность казначея в деревне Отона (уезд Кону, Хиросима). С протезами бегать по стадиону с детьми было невозможно. В 1969 году, когда деревня вошла в состав посёлка Дзёгэ, он стал руководителем отдела образования. На работу в администрацию он ездил на мотоцикле.
Выйдя на пенсию в 1976 году, он переехал из горного Дзёгэ в Синъити на краю впадины Миёси. Сейчас он живёт вместе с семьёй старшего сына и внуком.
— Мы женаты уже тридцать пять лет. Жена стала для меня надёжной опорой, моими вторыми ногами, — с благодарностью говорит Омотэ.

5

В порт Акаси они прибыли около полудня.
По пути в зал ожидания Утида Мицугу бросил шедшему рядом мужчине:
— Зябко, однако.
Это был Кондо Канэо, с которым они вместе служили на «Ямато».
Стояла ранняя весна 1953 года, но с моря по-прежнему дул пронизывающий зимний ветер.
Когда они вошли в тесный зал ожидания, там уже хозяйничала компания из десятка щеголевато одетых парней. «Якудза-тэкия», — сразу смекнул Утида. Они громко переговаривались, заняв почти всё свободное пространство.

Сбоку от зала ожидания располагалась простенькая закусочная.
— Поедим удона? — предложил Утида Кондо, с трудом открывая перекошенную стеклянную дверь. Они заказали удон с тэмпурой. Утида ел горячую лапшу медленно. Лицевые мышцы у него почти не работали, поэтому ему всегда приходилось есть мягкую пищу, тщательно и не спеша её пережёвывая. Говорил он тоже медленно, низким, глухим голосом.

Утида с Кондо приехали в Акаси, чтобы навестить семью Киты Эйдзи, жившую на острове Авадзи.
Когда послевоенная жизнь Утиды немного наладилась, он написал письмо семье Караки Масааки, вложив туда их совместную фотографию. Ответа не последовало. Спустя некоторое время он написал снова, но результат был тем же. Его душа не могла успокоиться, пока он не навестит их дом и не возжжёт благовония. Однако, рассудив, что два оставленных без ответа письма — это недвусмысленная просьба оставить их в покое, он больше не писал. Позже, узнав об обстоятельствах в семье Караки, он порадовался, что не стал настаивать: мать Масааки умерла, а отец женился во второй раз.

Утида также навещал семью Нарусэ в префектуре Исикава. Нарусэ был приписан к базе Майдзуру, но во время работы на верфи в Кобэ получил повестку и прибыл на «Ямато» через базу Курэ. Все потешались над деревенским говором призывника, но Утида заступался за него, и Нарусэ привязался к своему защитнику. Утида побывал и в доме Оты в деревне Хакуба (префектура Нагано), и у Огавы в посёлке Дзёгэ (уезд Кону, Хиросима). В Дзёгэ, к слову, жил ещё один выживший с «Ямато» — Омотэ Сэнносукэ, но Утида не знал об этом, поскольку они служили в разных дивизионах.

Так как от семьи Караки ответа не было, Утида решил навестить родных Киты Эйдзи. В этот самый момент раздался неожиданный телефонный звонок от женщины по фамилии Такатори. Имя ему ни о чём не говорило. Он взял трубку.
— Здравствуйте. Это Такатори Тосико, мы вместе с Китой Эйдзи жили в Курэ. Давно не виделись.
Голос в трубке поразил Утиду. Он вспомнил эту женщину: они несколько раз виделись в съёмной комнате Киты в Курэ. Они жили вместе с 1943 года, хотя официально не были расписаны.
— Как вы поживаете? — в его голосе прозвучали тёплые нотки.
Узнав, что она жива-здорова и находится на Авадзи, он почувствовал облегчение. После войны, вспоминая Киту, он не раз задумывался о её судьбе. Это была тихая, кроткая женщина.
— По правде говоря, мне нужен ваш совет по поводу регистрации брака.
Они с Китой жили как муж и жена, но брак не регистрировали. Харуэ, ставшая впоследствии женой Утиды, тоже жила с ним с 1944 года, но расписались они лишь спустя какое-то время после войны. Утида, хоть и израненный, вернулся живым, а вот Кита — нет.
— В администрации Авадзи мне сказали, что если два свидетеля подтвердят факт нашего совместного проживания, они смогут оформить наш брак задним числом.

Повесив трубку, Утида решил попросить об одолжении Кондо. Кондо списали с корабля перед сражением в заливе Лейте, но они с Китой вместе занимались сумо и давно дружили. Кондо был парнем добродушным и, получив весточку от Утиды, согласился поехать на Авадзи. К тому же, кроме них двоих, о гражданском браке Киты никто не знал. Сам Кита и Тосико были родом из одного посёлка Цуна на острове Авадзи — они знали друг друга с детства.

— На Авадзи меня побаивались. Я в сумо был силён, ну и в драках тоже. Как шёл по улице — все врассыпную, — рассказывал как-то Утиде сумоист Кита.
А потом, криво усмехаясь, добавлял:
— И всё-таки против тебя, Утида, у меня шансов нет.
Сын рыбака, он был крутого нрава, но с открытой, прямой душой.
Когда Утида сбежал из госпиталя в Курэ на корабль за полученным в своё время от адмирала Ямамото кортиком, Кита опешил:
— Ты что, совсем сбрендил? Кортик Ямамото ему дороже жизни! Мы же на верную смерть идём!
И всё же именно Кита вместе с Караки и Кито носил еду и воду Утиде, прятавшемуся в кабельном коридоре.

В каюте первого класса на пароме, шедшем на Авадзи, вольготно расположились те самые якудза-тэкия из зала ожидания. Утида и Кондо вошли туда же. Некоторое время тэкия сверлили их подозрительными взглядами, как вдруг один из них подскочил к Утиде.
— Простите мою дерзость... вы случайно не тот самый босс из Ёккаити...
Утида, не желая вдаваться в подробности при Кондо, лишь молча кивнул. Он не был криминальным боссом, но уже прочно увяз в опасном мире. К тому времени он зарабатывал на жизнь вышибалой, и имя «Миттян из Ёккаити» гремело в определённых кругах. Но перед Кондо ему было как-то неловко.
Для него служба на «Ямато» была не просто юностью — она была святыней, а бывшие сослуживцы — кровными братьями. Встретившись с ними, он мог просто сказать: «О, это ты!» — и вновь окунуться в атмосферу флотского братства.
Узнав в Утиде «Миттяна из Ёккаити», тэкия тут же сменили тон, стали заискивать и даже принесли чай.
Кондо, глядя на смущённого Утиду, понимающе усмехнулся. Он слишком хорошо знал его характер. Послевоенная жизнь каждого из них шла своим чередом, и они не лезли в дела друг друга. Каждый выживал как мог, и Кондо смутно догадывался о причинах, толкнувших Утиду на эту стезю.

На пристани порта Ивая на Авадзи их ждала Тосико. Увидев эту женщину — ещё молодую, но выглядевшую старше своих лет, без капли макияжа, одетую чисто, но очень скромно — Утида почувствовал, как у него сжалось сердце. Он вспомнил слова, брошенные ему однажды в доме погибшего товарища: «Пусть без рук, пусть без ног, пусть хоть обрубком — лишь бы он вернулся живым, как вы...» Эти слова тогда обожгли его невыносимой болью.
— Спасибо, что приехали, несмотря на вашу занятость. Огромное вам спасибо, — она низко поклонилась, а затем, опустив глаза, тихо произнесла:
— Какое счастье, что вы вернулись живым.
Увидев покрытое шрамами, изменившееся до неузнаваемости лицо Утиды, она не смогла скрыть потрясения.

Она отвела их в храм. Пройдя через территорию, они оказались на кладбище за храмом, где находилась могила Эйдзи Киты. Могила была идеально ухожена. Когда Тосико ненадолго отошла, к ним подошёл настоятель.
— Она ходит сюда утром и вечером. И убирается, и молится... всё делает как надо.
Слова настоятеля лишь усилили симпатию Утиды к этой женщине. Ради любимой женщины Киты он был готов горы свернуть.

Тосико повела их в родительский дом Киты. Переступив порог, Утида сразу почувствовал висевшее в воздухе напряжение. Возжёг благовония перед алтарём. Но стоило им заговорить о регистрации брака, как хозяева замкнулись и обдали их ледяным холодом. Им даже чаю не предложили. Утида и Кондо поспешили уйти и направились в дом Тосико, куда она вернулась чуть раньше.
Родители Тосико предложили им остаться на ночь, и они согласились. В тот вечер Утида впервые рассказал о том, как тайком пробрался на «Ямато» и как Кита с товарищами приносили ему еду и воду. Кондо слушал с не меньшим изумлением. Тосико и её родители ловили каждое слово. Глядя, как она вслушивается в воспоминания о Ките, Утида снова почувствовал укол в сердце.

На следующий день втроём они отправились в администрацию. Подписали бумаги, подтверждающие факт совместного проживания, и поставили печати. Кондо, сославшись на работу, сразу после этого покинул Авадзи. Утида задержался ещё на ночь и на следующий день вернулся в Ёккаити.
Месяца через два пришло письмо с Авадзи. «Благодаря вам мне назначили вдовью пенсию за Киту Эйдзи», — писала Тосико.
На душе у Утиды былоскребли кошки. Перед глазами стояла её хрупкая фигурка на пристани — она махала ему вслед, пока паром не скрылся из виду.
«Вернись Кита живым, как бы она была счастлива... А такой, как я... видать, дьявол бережёт, раз я выжил».
Глядя, как её силуэт растворяется вдали, он чувствовал ноющую боль в груди.
Позже до Утиды дошли слухи, что Тосико так и не вышла замуж во второй раз.

***

Утида совершенно не помнил, когда именно после гибели «Ямато» его перевезли из Сасэбо в военно-морской госпиталь в Курэ. Он был уверен, что добирался морем, пока командир дивизиона противоминного калибра Симидзу Ёсито не обмолвился, что его везли на поезде в спальном вагоне. «А, вот оно как», — только и подумал Утида, словно это касалось кого-то другого.

Зато он отчётливо помнил слова Усуды Масао, главврача госпиталя в Курэ (в звании капитана 2-го ранга):
— Утида, где тебя черти носили?!
И добавил:
— Я уж не говорю о дезертирстве, но я всерьёз думал, что ты где-нибудь вздёрнулся!
По приказу главврача Утиду поместили в одиночную палату. Это была не привилегия, а мера предосторожности: врач опасался, как бы Утида снова не сбежал. Видимо, главврач боялся понести ответственность за его очередное исчезновение, поэтому предпочёл держать всё в тайне. О том, почему Утида вообще оказался на «Ямато», он тоже старался не упоминать. Скорее всего, он получил рапорт из госпиталя в Сасэбо, но решил не поднимать шума. Теперь Утида лежал в одиночке, и к нему приставили санитара, который, по сути, выполнял функции конвоира.

В госпитале Курэ ему лечили обе ноги, извлекая осколки и даже пули. Сделали операцию на горле. Эти операции были равносильны пыткам, так как анестезию применять было нельзя. Рентген показал, что тело Утиды напоминает пчелиные соты от количества осколков. Врачи заявили, что если дать наркоз, его израненный организм просто не выдержит, и он умрёт. По словам жены, после войны Утида перенёс около сотни операций — от мелких до тяжелейших. И ни при одной из них не применялся наркоз.
— Тело мужа... оно словно принадлежит ему и в то же время не ему. У меня такое чувство, что его охраняет какая-то неведомая сила. Иначе откуда в нём эта нечеловеческая, непостижимая жажда жизни? — в недоумении говорит жена Утиды.

В один из дней главврач Усуда сообщил:
— Завтра тебя переводят на «Хикава-мару».
Утиду вместе с другими пациентами погрузили в Курэ на госпитальное судно «Хикава-мару №2». Каждая косточка в его теле ныла. Судно шло по Внутреннему морю в сторону полуострова Миура. По пути произошло нечто странное: около двух дней судно простояло на месте. Утида не знал причины, но эти два дня он провёл в необъяснимом страхе. Прибыли они в местечко Ноби на самой оконечности полуострова Миура. Вдоль берега тянулась сосновая роща, шумевшая на ветру.
Во время первого приёма пищи в военно-морском госпитале Ноби каждый пациент должен был назвать своё звание и имя, а затем поприветствовать старшего по палате. Утида, который всё ещё не мог говорить, лишь махнул рукой и промолчал.
Санитаров, ухаживающих за больными, называли «палатными санитарами». Над ними стоял «старший палатный санитар». Тот самый, которого Утида когда-то избил в госпитале в Оцу, был как раз в этой должности. Старший санитар госпиталя в Ноби смерил Утиду злобным взглядом. С тех пор за каждым шагом Утиды велась слежка. Здесь ему также удаляли осколки. Медсёстры носили круглые шапочки с красным крестом. Старшей медсестрой в отделении Утиды была Имаи, присланная из госпиталя Красного Креста в Ниигате. Узнав, что Утида из-под Нагои (недалеко от её родных мест), она отнеслась к нему с теплотой. Это была добрая женщина, и они часто беседовали. Утида не знал, какие именно документы пришли на него из Курэ, но и здесь его поместили в одиночную палату. Постепенно к нему возвращались и физические силы, и моральный дух. Однако вскоре его перевели в военно-морской госпиталь в Йокосуке.

Судя по медицинским выпискам, Утиду перебрасывали из госпиталя в госпиталь. После Йокосуки был Мэгуро (Токио), затем временный лазарет в Ханамаки (Иватэ), лазарет в Оминато (Аомори), Югавара, Ками-Югавара, Атами... Причины этих бесконечных переводов остаются загадкой. В некоторых местах он не задерживался и недели.

В военно-морском госпитале в Югаваре произошёл один инцидент.
В госпиталях пациентов часто привлекали к хозяйственным работам. Утиду тоже выгоняли на работы, но так как руки у него почти не действовали, он лишь стоял, опираясь на костыли. Его возмущало, что раненых заставляют батрачить. В один из дней, будучи не в духе, он возвращался в палату. В коридоре его догнал санитар, и рука Утиды задела его. Плечо Утиды было парализовано и торчало, как палка, поэтому санитару показалось, что тот толкнул его намеренно.
— Утида! Такие, как ты, вылетают отсюда с волчьим билетом! — заорал санитар.
В тот же день Утиду вышвырнули во временный лазарет, также находившийся в Югаваре. В палате, куда его поместили, другой пациент крутил роман с медсестрой, и Утиде это было противно. Через несколько дней он, раздевшись догола, сиганул в декоративный пруд во дворе лазарета, распугав карпов. Его немедленно отправили обратно в госпиталь.

Через пару дней после возвращения в госпиталь Югавары приехал капитан 3-го ранга Коно, главный психиатр.
— У старшины Утиды тяжелейшая травма головы. Его поведение отклоняется от нормы. Перевести его из хирургии в 9-е отделение! — приказал он санитарам.
9-е отделение было психиатрическим. Утиду официально признали душевнобольным. В тот же день его перевели. Едва переступив порог нового отделения, Утида лишился дара речи.
Во двор выстроилась шеренга старшин.
— Смирно!
Командовал ими... простой матрос.
«Что за чертовщина? Матрос строит старшин?! Куда меня занесло?» — подумал Утида, видавший виды, но такого не ожидавший. «Вот так влип», — пронеслось у него в голове.
— Как вы будете действовать при объявлении воздушной тревоги?! — орал матрос на одного из старшин. Утида, бросив вещи, вместе с сопровождавшим его санитаром в оцепенении наблюдали за этой сценой.
— Так точно! — старшина сделал шаг вперёд. — В первую очередь я обеспечу их эвакуацию! — и указал на каменную чашу с водой (цукубаи) во дворе.
— Отлично! — рявкнул матрос.
Затем матрос и старшины сгрудились вокруг чаши, что-то оживлённо обсуждая. Внезапно матрос гаркнул:
— На сегодня всё! Разойдись!
И вся компания бегом бросилась обратно в палаты.
Утида и санитар, недоумевая, кого это «их» собирался эвакуировать старшина, заглянули в чашу. Там плавало несколько рыбёшек.

В то время налёты не прекращались. Вражеские самолёты появлялись один за другим. Днём, когда завывала сирена, пациенты 9-го отделения, включая Утиду, прятались в бамбуковых зарослях.

Вскоре Утиду вернули в хирургию. Вплотную к зданию госпиталя примыкала гостиница. На третьем этаже находились комнаты горничных, окна которых выходили прямо на палату Утиды. Время от времени одна из горничных бросала ему в окно спелые, красные помидоры. Утида терпеть не мог помидоры и отдавал их другим пациентам.
— А старшина Утида у нас, оказывается, пользуется успехом, — подкалывали его товарищи, а Утида лишь криво усмехался.

Однажды на лестнице он столкнулся с военврачом, лейтенантом Бабой.
— Старшина Утида, тебе бы голову прооперировать, — бросил тот.
— Обойдусь, — отрезал Утида.
— Что значит «обойдусь»?! — глаза лейтенанта налились кровью. — Ты что, уклоняешься от операции, чтобы поскорее демобилизоваться?!
— Я хочу, чтобы меня оперировали в нормальном госпитале, где есть всё необходимое оборудование, а не в этой богадельне.
— Ах ты предатель! — взревел лейтенант.
Слово «предатель» (кокудзоку) подействовало на Утиду как красная тряпка на быка. «Вы, тыловые крысы, пороха не нюхали, а смеете меня учить!» — подумал он. Утида бросил лейтенанта через бедро. Несмотря на ранения, силы Утиде было не занимать: лейтенант отлетел, как тряпичная кукла, и кубарем покатился по лестнице.
— Под трибунал пойдёшь! — завопил Баба снизу.
На следующий день Утиду этапировали в военно-морской госпиталь в Атами. Он написал письмо домой, и его навестил младший брат Мондзиро, служивший старшим матросом-мотористом.
— Брат, ты опять подрался, что ли? — с тревогой спросил Мондзиро. Родственники уже сбились с ног: приезжают в один госпиталь, а Утиду уже перевели в другой.

Госпиталь в Атами, а точнее его 3-й корпус, был отведен под венерических больных. Утиду бесило, что его, проливавшего кровь на фронте, запихнули в этот гадюшник, но он стиснул зубы и терпел.
13 августа на Атами налетели тучи «Грумманов». Зато на следующий день — ни одной сирены. Это показалось ему странным. 15 августа всех согнали в большой зал, объявив, что будет важное сообщение. Так он узнал об окончании войны. Утида осел на пол прямо в зале. Слёзы лились градом. Он не мог поверить, что Япония проиграла.

Осенью Утиду выписали. Вернее, просто вышвырнули на улицу. В госпитале Югавары ему выдали стеклянный глаз, который он давно просил. Ранним утром он похромал на станцию. Уже по пути он заметил, как изменились взгляды прохожих на военную форму. Подойдя к кассе, Утида, одетый в белый больничный халат и опирающийся на костыли, был грубо отброшен толпой. У него уже не было сил даже злиться. Он прождал на станции с утра до самого вечера. Поезда приходили забитыми до отказа, и сколько он ни стучал в окна, никто не открывал. Висеть на подножке он физически не мог.

Утида нёс с собой бутылку с водой. В окне проходящего поезда он увидел армейского офицера с самурайским мечом. Утида постучал, прося открыть. Офицер сделал вид, что не слышит. Утида постучал в третье по счёту окно.
— Эй, давай сюда! — рядовой открыл ему окно. Утида с трудом втиснулся в вагон. В знак благодарности он протянул солдату бутылку с водой. В вагоне стояла невыносимая духота, воняло потом и грязными телами. Солдат, видимо, изнывая от жажды, жадно припал к горлышку.
Протискиваясь сквозь толпу, Утида добрался до того самого армейского офицера. Он забыл и о боли в искалеченном теле, и о том, как его втаскивали через окно.
— Ты! Мы с тобой оба военные, как тебе не стыдно?! — ярость, копившаяся с самого утра, когда его игнорировали на станции, выплеснулась наружу.
Офицер отвернулся. Вокруг было полно армейских солдат, но, видимо, ошарашенные напором Утиды, они хранили молчание. Ни один человек не вступился: «Парень, война кончилась, но он всё-таки старше по званию, полегче на поворотах». Это безмолвное равнодушие бесило Утиду ещё больше.

В Нумадзу нужно было делать пересадку. То ли от усталости, то ли от нервного перенапряжения, единственный видящий правый глаз начала застилать пелена. Ноги распухли так, что было больно наступать.
На станции в Нагое он окончательно потерял зрение и врезался в столб.
— Вам куда ехать? — услышал он заботливый женский голос. Это была кондуктор частной железнодорожной линии «Кинтэцу».
Впервые за долгое время столкнувшись с человеческой добротой, Утида едва не расплакался. Позже он очень жалел, что не спросил её имени, чтобы отблагодарить. С огромным трудом разыскав её спустя несколько лет, он пришёл выразить свою признательность. Она, видимо, уже забыла тот случай и лишь смущённо улыбалась.

Ёккаити лежал в руинах.
Вернувшись из госпиталя, Утида привёз с собой запечатанное письмо от военврача, которое тот велел передать родителям. Утида не стал его вскрывать и отдал отцу. Содержания он не знал. Жена Утиды позже узнала о нём от свёкра под большим секретом: в письме говорилось, что Утиде осталось жить от силы два-три месяца.

***