Операция «Небеса»

8 декабря 1941 года, поставив на карту судьбу нации и мечтая о грядущей славе, мы вступили в Великую восточноазиатскую войну.

На первых порах нашему государству удалось отодвинуть линию фронта далеко на юг, к Новой Гвинее и Соломоновым островам. Казалось, намеченные цели будут достигнуты, однако в 1943–1944 гг. мы потерпели поражение в сражении за Гуадалканал и под натиском перешедших в контрнаступление войск США начали последовательный отход. Бои за Сайпан и Лейте также не принесли нам успеха, и вражеское острие вплотную приблизилось к метрополии.

Шёл март 1945 года.

Иводзима, пусть и будучи необитаемой, стала первым полем боя непосредственно на территории метрополии. Оборонявший её гарнизон численностью в 23 тысячи солдат и офицеров армии и флота (основу которого составляла 109-я пехотная дивизия под командованием армейского генерал-лейтенанта Тадамити Курибаяси) подвергался массированным ударам сил вторжения под общим руководством командующего 5-м флотом США адмирала Спрюэнса. Сопротивление защитников близилось к своему трагическому финалу.

В сложившейся обстановке Императорский флот, основываясь на оценке текущей ситуации, 20 марта директивой Главного морского штаба (приказ военно-морского отдела Императорской Ставки) № 513 ввёл в действие «Основы текущего оперативного плана».

Суть директивы сводилась к следующему: «Центр тяжести текущих действий переносится на воздушную операцию в районе Окинавы. Надлежит добиться максимального сосредоточения авиационной мощи и уничтожить главные силы наступающих американских войск (данная операция именуется операцией «Тэн-го» — «Небеса»). Одновременно всеми силами укреплять оборону Империи». В документе также чётко прописывался замысел действий: «Уничтожить бо́льшую часть сил противника, наступающего на Окинаву, ещё на переходе морем. Задачей наземных сил обороны на самом острове Окинава является недопущение захвата баз теми остатками вражеских сил, которым удастся осуществить высадку, что должно способствовать успешному выполнению операции «Небеса»».

Согласно плану операции, взаимодействие между армейской и флотской авиацией определялось термином «кооперация». Однако накануне было принято решение о переходе к единому командованию под началом главнокомандующего Объединённым флотом — беспрецедентная для наших вооружённых сил мера с самого начала войны. Таким образом, 6-я воздушная армия сухопутных войск была переподчинена главнокомандующему Объединённым флотом для выполнения задач в рамках операции «Небеса».

Несколько ранее, 17 марта, штаб Объединённого флота получил разведывательные данные следующего содержания: «Американское авианосное ударное соединение покинуло якорную стоянку на атолле Улити (Каролинские острова) ориентировочно 14 марта и осуществляет выдвижение в направлении острова Кюсю».

По вопросу противодействия этому соединению возникли серьёзные разногласия между главнокомандующим Объединённым флотом адмиралом Соэму Тоёдой и командующим 5-м воздушным флотом вице-адмиралом Матомэ Угаки, чей штаб находился на аэродроме Каноя (о. Кюсю). Стороны вступили в ожесточённую полемику. Дело в том, что базовым принципом плана операции «Небеса» являлось сохранение сил и воздержание от атак в случае, если вражеское авианосное соединение не сопровождалось десантно-высадочными силами. В противовес этому вице-адмирал Угаки заявлял, что своевременно установить наличие десантных судов в ордере противника весьма затруднительно. Он аргументировал свою позицию тем, что пока мы будем дожидаться благоприятного момента для разведки или же воздерживаться от удара, подтвердив отсутствие десанта, вражеское соединение нанесёт упреждающий удар. В таком случае наша базовая авиация будет уничтожена на аэродромах, понеся тяжелейшие потери, так и не вступив в бой. Ссылаясь на это, Угаки подал главнокомандующему адмиралу Тоёде решительный рапорт с требованием: «Данное авианосное ударное соединение США должно быть атаковано».

В конечном итоге штаб Объединённого флота и военно-морской отдел Императорской Ставки уступили доводам командующего 5-м воздушным флотом и предоставили ему право принимать решение на своё усмотрение.

Вице-адмирал Угаки немедленно объявил приказ: «Боевая готовность». Подобный шаг диктовался традициями военно-морской тактики Императорского флота, ставившей во главу угла нанесение упреждающего удара.

В 23:00 17 марта, после того как наличие четырёх групп американского авианосного соединения было подтверждено, командующий 5-м воздушным флотом принял решение о нанесении удара всеми наличными силами и отдал соответствующий приказ.

В 03:30 18 марта первая ударная волна 5-го воздушного флота перешла в атаку. В свою очередь, в 05:40 палубная авиация американского соединения начала наносить непрерывные удары по южной части острова Кюсю и острову Сикоку. Наше командование оценило результаты упреждающего удара в тот день весьма оптимистично: считалось потопленными два вражеских авианосца, два линейных корабля, один крейсер и два эскадренных миноносца; ещё на двух авианосцах, как докладывали, были вызваны сильные пожары.

19 марта американское соединение продолжало наносить удары по всей территории Западной Японии, а 5-й воздушный флот многократно атаковал противника в ответ. 20 марта силы 5-го воздушного флота вновь нанесли удар по вражеской эскадре, следовавшей в южном направлении в 120 милях к востоку от мыса Тои, в результате чего, по сообщениям, на авианосцах типов «Эссекс» и «Саратога» вспыхнули сильные пожары. Атаки продолжились и с наступлением ночи. Наблюдая отход американского авианосного соединения на юг, наше командование пришло к выводу, что противник понёс колоссальный урон и спасается бегством. 21 марта было предпринято преследование, однако, вопреки всем ожиданиям, наша ударная авиация была перехвачена и полностью уничтожена вражескими палубными истребителями.

В ходе этой операции 5-й воздушный флот задействовал 193 самолёта, включая 69 машин ударных отрядов специального назначения (камикадзе). Потери составили 161 машину, то есть 80 процентов отборной авиации; кроме того, ещё 50 машин были уничтожены при бомбардировках аэродромов. В то же время штаб Объединённого флота, опираясь на донесения командования 5-го воздушного флота, счёл, что нанесённый неприятелю урон составил одиннадцать единиц: пять авианосцев, два линейных корабля, один тяжёлый и два лёгких крейсера, а также один корабль неустановленного класса (потопленными и повреждёнными). Из этого был сделан вывод, что планы дальнейшего наступления американских сил в акватории Восточно-Китайского моря сорваны и будут отложены на неопределённый срок. Одновременно утверждалось, что вражеское авианосное ударное соединение возвращается на стоянку Улити для восстановления боеспособности. В действительности же тяжёлые повреждения получил лишь один авианосец — «Франклин», ещё несколько кораблей отделались лёгкими повреждениями.

Ранним утром 23 марта авианосное соединение США внезапно обрушило удары на архипелаг Окинава. Императорская Ставка и штаб 5-го воздушного флота, хотя и питали некоторые сомнения относительно столь блестящих результатов боёв у берегов Кюсю, всё же были свято уверены в том, что противнику нанесён серьёзный урон. Поэтому они приняли крайне легкомысленное решение, истолковав эти налёты американской палубной авиации как простую попытку «отыграться» на пути к стоянке Улити за поражение, понесённое в ходе воздушного сражения у Кюсю. Таким образом, вновь была совершена та же роковая ошибка, что и осенью 1944 года, когда слепая вера в доклады об успехах воздушных боёв у Тайваня привела к неверной оценке истинных намерений американских войск вторгнуться в залив Лейте.

25 марта в акватории к юго-востоку от острова Окинава, на удалении от 70 до 170 миль, были обнаружены три группы вражеских авианосцев. Общая численность американских кораблей и судов вокруг главного острова достигла семидесяти вымпелов. Теперь намерения американцев высадить десант на Окинаву стали совершенно очевидны.

Однако, к великому сожалению, состояние авиационных частей японских вооружённых сил лишало их возможности адекватно отреагировать на этот критически важный этап кампании. Иными словами, 5-й воздушный флот ВМФ, которому отводилась главная роль в операции, безвозвратно потерял 80 процентов своей боевой мощи в воздушных боях у берегов Кюсю. 3-й воздушный флот (командующий — вице-адмирал Кимпэй Тэраока) и 10-й воздушный флот (командующий — вице-адмирал Минору Маэда) по большей части состояли из недостаточно обученных лётчиков и к тому же ещё не были перебазированы на Кюсю. Передислокация ударных машин 6-й воздушной армии сухопутных войск (командующий — армейский генерал-лейтенант Митио Сугавара) на базы Кюсю также сильно затягивалась.

В 20:00 25 марта главнокомандующий Объединённым флотом адмирал Тоёда отдал приказ о начале операции «Небеса».

26 марта американские войска начали высадку на архипелаг Кэрама близ Окинавы.

1 апреля так называемая «Армия вторжения на Окинаву», состоящая из 1317 кораблей и судов, 1727 самолётов палубной авиации и насчитывающая 451 866 человек личного состава, под общим руководством командующего 5-м флотом США адмирала Спрюэнса, не так давно захватившего Иводзиму, появилась в водах к западу от острова. В 08:30 был начат десант на побережье Кадэна в центральной части Окинавы — прямо напротив Северного и Центрального аэродромов. Практически не встречая сопротивления со стороны гарнизона, к вечеру того же дня враг овладел обоими аэродромами.

Объединённый флот разработал план оперативных действий: до того, как американские войска начнут эксплуатацию Северного и Центрального аэродромов, нанести противнику колоссальный урон и переломить ход кампании в нашу пользу. Было решено 5 апреля, в координации с общим наземным контрнаступлением 32-й армии (гарнизон Окинавы), провести генеральную атаку силами авиации. (Данная операция получила наименование «Кикусуи-1» — «Хризантема на воде-1»).
Главнокомандующий Объединённым флотом адмирал Тоёда принял твёрдое решение: сформировать из главных сил оставшегося надводного флота — 2-го флота (командующий — вице-адмирал Сэйити Ито), включавшего линейный корабль «Ямато», лёгкий крейсер «Яхаги» и восемь эскадренных миноносцев, — «надводный ударный отряд специального назначения» и бросить его на прорыв вражеской якорной стоянки у Окинавы.

Приказ Объединённого флота

24 марта из штаба Объединённого флота поступил приказ «О подготовке к боевому походу». Направление выхода не указывалось, но мы предполагали, что это Окинава. По инициативе командира корабля капитана 1-го ранга Косаку Аруга, было решено с 25 марта в течение четырёх дней предоставить всему экипажу по очереди кратковременное увольнение на берег.
Экипаж насчитывал свыше 3300 человек, более половины из которых были юношами двадцати с небольшим лет, а почти сотню составляли матросы-новобранцы, не достигшие и двадцати. На борту переплелись более трёх тысяч трёхсот человеческих судеб.

Все осознавали, что это увольнение станет последним. Моряки приводили в порядок свои домашние дела, обходили с прощальными визитами тех, кто оказывал им помощь, и даже возвращали долги, напоминая друг другу о необходимости завершить все земные расчёты.
Увольнение было долгожданным, но очень коротким. Поскольку возвращение на корабль осуществлялось на рейсовом катере, отходившем от пристани ровно в 21:00, я, опасаясь опозданий, каждый вечер лично выходил на пристань встречать команду.
В условиях светомаскировки на пристани было так темно, что лиц и фигур рассмотреть было невозможно, однако там собиралась толпа родственников и близких, пришедших проститься. В обычное время гражданским лицам вход на военно-морскую пристань ночью был категорически воспрещён; должно быть, караульные на КПП проявили сочувствие и пропустили их.
«Ну, я пошёл!», «Берегите себя!» — молодые, бодрые голоса эхом разносились во тьме. Это были самые обычные, привычные фразы, но в тот момент в них таилась бездна чувств. Несмотря на то, что для военного человека в условиях столь жестокой войны смерть есть естественный долг, при мысли о том, что творилось в их душах, я невольно склонял голову в глубоком почтении.

Это последнее увольнение породило немало историй. Старший врач штаба 2-го флота, военно-морской врач капитан 3-го ранга Иккан Исидзука, недавно женившийся, в часы своего увольнения был вынужден экстренно оперировать матроса, у которого внезапно случился приступ аппендицита. Из-за этого он не смог сойти на берег в отведённое время и так и не сумел проститься со своей восемнадцатилетней супругой, которая проделала долгий путь до Курэ и ждала его в гостинице. Он вполне мог бы попросить кого-нибудь подменить его — многие бы согласились, — но его высочайшее чувство ответственности не позволило ему этого сделать.
Было и немало таких, чьи вызванные семьи не успели прибыть к часам увольнения, и моряки возвращались на борт ни с чем. Один из тех, чья родина находилась далеко, придумал хороший план: встретиться с семьёй на железнодорожной станции на полпути к Курэ. Однако из-за расписания поездов на встречу отводилось всего пятнадцать минут, а семья перепутала место. В итоге этому несчастному пришлось вернуться, так и не повидавшись с родными.

Я сам был одним из тех, кто так и не сошёл на берег. На корабле должности командира и старшего помощника не имеют заместителей. Командир «Ямато» нёс особую ответственность: ему был доверен крупнейший в мире боевой корабль, и в критический момент он обязан был обеспечить применение всей его колоссальной мощи. В морском бою, где всё решают считанные мгновения, характер, профессиональное мастерство и физическая выносливость командира напрямую определяют судьбу корабля и, как следствие, жизнь или смерть всего экипажа.
Что касается старшего помощника, то на стоянке у него, конечно, хватает забот: от обеспечения выполнения распорядка дня до общего руководства планированием погрузки провизии и припасов, решения кадровых вопросов, заботы об отдыхе и здоровье команды, организации питания и контроля за увольняемыми на берег. Однако по своей сути старпом — это лишь помощник командира, и его функции напрямую не влияют на реализацию боевой мощи корабля. Поэтому я счёл своим долгом дать командиру возможность спокойно сойти на берег и отдохнуть в меру сил, в то время как я сам останусь на корабле и буду готов к любым непредвиденным обстоятельствам. Кроме того, оставаясь на борту, я давал шанс нескольким молодым офицерам сойти на берег вместо меня и, вероятно, в последний раз ступить на родную землю. Думая об этом, я ничуть не сожалел о том, что лишился увольнения.

26 марта, как и ожидалось, американские войска начали высадку на архипелаге Кэрама близ Окинавы. Атмосфера резко накалилась. Около полудня 28 марта, в последний день увольнений, проходя по коридору мимо каюты командира, я был окликнут вышедшим оттуда командиром.
«Старпом…» — одетый в форму № 1 (тёмно-синий китель с воротником-стойкой) с петлицами капитана 1-го ранга, командир сделал паузу и добавил: «Нашему кораблю приказано завтра, 29-го, в 15:00 сняться с якоря и следовать на рейд Митадзири».
Наконец-то выход в море! Вероятно, перебазирование из Курэ на рейд Митадзири в западной части Внутреннего Японского моря было предпринято для того, чтобы при получении приказа на боевой выход можно было бы одним броском проследовать на юг через пролив Бунго. Впрочем, для гигантского «Ямато» пролив Бунго оставался единственным судоходным фарватером для выхода в открытый океан.

В то время и в штабе Объединённого флота, и в штабе 2-го флота велись горячие споры о дальнейшей судьбе «Ямато». Одни считали, что пока ещё возможно сформировать хоть какую-то эскадру, необходимо вывести корабль в Тихий океан на поиск противника и нанести удар по вражескому флоту. Другие возражали, указывая, что выход в море в нынешних условиях, при малом числе истребителей непосредственного охранения, приведёт лишь к тому, что эскадра подвергнется массированным атакам вражеской палубной авиации и понесёт тяжелейшие потери ещё до столкновения с надводными силами противника. Сторонники этой точки зрения предлагали временно отойти в Японское море и ждать удобного момента. Вопрос о жизни и смерти экипажей не стоял, однако они выступали категорически против самоубийственной операции, не сулящей гарантированных оперативных результатов.
С точки зрения экипажа «Ямато», тем, кто в силу должности мог участвовать в подобных дискуссиях, было ещё легко. Офицеры и матросы «Ямато» в глубине души, должно быть, каждый по-своему размышляли об этом, но высказать свои мысли вслух не смели. Да и сама обстановка не располагала к подобным разговорам. Всё сводилось к одной истине: «Наше дело — лишь исполнять приказы». Время дискуссий безвозвратно ушло. Настало время действий.

Пополнение запасов топлива. В то время пути подвоза мазута с юга были перерезаны вражеским авианосным соединением, и наличные запасы топлива в метрополии были практически исчерпаны. Тем не менее, для последнего линейного корабля Императорского флота, которому предстояло выйти в специальную ударную операцию неподалёку от родных берегов, собрали остатки мазута, вычерпав всё до последней капли из резервуаров (по словам тогдашнего заместителя начальника штаба Объединённого флота контр-адмирала Такэо Футиды), и заправили им около 6000 тонн. Поскольку пирсов, к которым мог бы ошвартоваться гигантский «Ямато», не было, пополнение всегда производилось с танкеров, швартовавшихся к борту стоящего на внешнем рейде линкора. Но теперь даже танкеров не осталось, и перекачку мазута осуществляли с крейсеров.

В 15:00 следующего дня, 29 марта, в рамках приготовления к бою и походу, «Ямато» отдал швартовы, крепившие его к бочке, и плавно дал ход. Это был тайный выход, однако моряки с остающихся на рейде кораблей, заметив это, высыпали на верхние палубы. Подброшенные в воздух бескозырки провожали нас в поход. На «Ямато» свободные от вахты члены экипажа выстроились на верхней палубе и ответили на это приветствие. И всё же, покидая порт в этот день, ничем не отличавшийся от обычных дней, глядя на горы Курэ, заводские постройки и волноломы, люди испытывали щемящее чувство тоски, не в силах оторвать взгляд от исчезающих вдали берегов.
На переходе морем, как обычно, проводились учения по управлению артиллерийским огнём.

Вскоре мы вышли из залива Хиросима и, пока ещё было светло, прошли узким фарватером в западной части Внутреннего моря, прибыв на рейд Митадзири. Здесь нас уже ожидали лёгкий крейсер «Яхаги» и эскадренные миноносцы «Юкикадзэ», «Исокадзэ», «Хамакадзэ», «Фуюцуки», «Судзуцуки», «Хацусимо», «Хибики», «Касуми», «Асасимо» — в общей сложности десять кораблей 2-го флота, которые прибыли сюда ранее. Каждому кораблю, в ожидании воздушных налётов или атак прорвавшихся вражеских подводных лодок, предписывалось поддерживать механизмы в постоянной готовности к даче хода и держать часть расчётов у зенитных орудий.
Поверхность моря 1 апреля, когда американские войска высадились на главный остров Окинава, оставалась безмятежной. Ежеминутно мы напряжённо вслушивались в радиоперехваты, следя за ходом боёв на Окинаве.
Ранним утром 3 апреля был зафиксирован налёт одиночного B-29. Корабли немедленно пробили боевую тревогу. Бомбардировщик сбросил одну бомбу среднего калибра вслепую; она разорвалась в воде, не причинив эскадре никакого вреда.

Во второй половине дня на борт «Ямато» прибыли пятьдесят три кандидата в офицеры (стажёры), которые только этим утром завершили выпускную церемонию в Военно-морском училище. Как правило, после выпуска их направляли на несколько месяцев в учебный отряд, а их первые учебные плавания на кораблях эскадры носили скорее ознакомительный характер. Однако военная обстановка не оставляла времени на раскачку, и не было кораблей, которые могли бы послужить им учебными партами. Поэтому Военно-морское училище провело выпускную церемонию досрочно и сразу направило новоиспечённых стажёров на корабли действующего флота. Юноши с сияющими глазами взбежали по трапам, их грудь распирало от гордости за назначение на сам «Ямато». Не давая им ни минуты передышки, новичков сразу же разбили на группы и отправили на ознакомительную экскурсию по кораблю. Бродить одному по огромным лабиринтам линкора было чревато — можно было легко заблудиться, поэтому главным было запомнить направления и расположение основных постов.

На рассвете 4 апреля снова поступил сигнал о вражеском налёте, и экипаж занял места по боевому расписанию. Однако самолёты противника так и не появились, и вскоре отбой тревоги снял напряжение.
Ближе к вечеру произошёл инцидент: эскадренный миноносец «Хибики», находясь в дрейфе, подорвался на магнитной мине. Повреждения оказались сравнительно лёгкими, однако машинное отделение было выведено из строя, и корабль потерял ход. Ему было приказано вернуться в Курэ. Считалось, что эта мина была сброшена американской авиацией в проливе Симоносэки и течениями занесена во Внутреннее море. Эсминец «Хибики» отстал от эскадры, и его, буксируемого «Хацусимо», многие провожали сложными чувствами: вероятно, он уже не успеет к последнему выходу Императорского флота.

Отредактированно WindWarrior (25.05.2026 12:36:32)

«Последняя ночь в метрополии»

Пока уборка корабля была в самом разгаре и ещё не стемнело, в 22:00, после захода солнца, командир отдал приказ и устроил банкет в честь выхода в море.
Обычно командир корабля ужинал один в своей каюте, поэтому на корабле почти не было случаев, когда мы собирались все вместе за одним столом. Однако сейчас был канун похода. И я, как старпом, и все офицеры до уровня командиров дивизионов, включая механика, артиллериста, связиста, штурмана и врачей, были приглашены в кают-компанию офицеров. Мы ели и пили вместе, обмениваясь шутками.

Пока мы ждали прибытия командира, я, сидевший напротив его пустого места, поднялся и обратился к офицерам как представитель команды:
«Участвовав в нескольких боях, мы заслужили абсолютное доверие командира за наше оружие и навыки. Мы обязательно докажем всему миру, что мы — цвет Императорского флота. Прошу каждого из вас сделать всё возможное, чтобы оправдать ожидания командира. Я поднимаю этот бокал за боевую удачу командира».
Поскольку решение об этой операции уже было принято, мы не произносили никаких длинных речей или клятв.
Все вместе поднялись и, налив в чашки вместо сакэ (на корабле его уже не было) холодный зелёный чай «Камоцуру», подняли тост за командира.
Командир сказал лишь коротко:
«Благодарю вас».
Он слегка поклонился и, пригубив кипяток, мы все вернулись на свои места.
За столом командир весело беседовал со мной и соседями-командирами боевых частей. Обращаясь к старшему интенданту, капитану 3-го ранга Хории, он шутил:
«Старший интендант! В такой момент не стоит скупиться, накорми всех досыта чем-нибудь вкусненьким!»

Немного позже я покинул банкет в офицерской кают-компании и вместе с командиром обошёл все кают-компании младших офицеров и мичманов, неся в руках бутылку сакэ.
В кают-компании младших офицеров №1, где собрались горячие головы в звании лейтенантов и старших лейтенантов, атмосфера была весьма оживлённой. Столы и стулья были убраны, на полу расстелен брезент от гамаков и чехлы от шлюпок. Около сорока человек сидели в кругу. Командир лично подливал сакэ всем, кто был поблизости, из своей бутылки. Он обратился к лейтенанту Ёсиде, который был холост: «Ну, как дела у нашего одиночки?» и выслушал его шутливые сетования. Капитан-лейтенант Усубути, руководивший молодыми офицерами, был тронут таким обращением командира. Когда шум немного утих, я завёл разговор о чём-то более спокойном. Затем кто-то запел песню, и все подхватили её в один голос:

«Ты и я — вишни одного призыва,
Цветущие во дворе одного и того же Военно-морского училища.
Коль суждено нам цвести, мы готовы и осыпаться
Во имя нашей страны — так осыплемся же достойно!»
(Из песни «Вишни одного призыва», слова Ясо Сайдзё, музыка Общества авторских прав Японии, № 421386).

Юноши пели во весь голос, топая ногами и размахивая руками. Лицо командира, наблюдавшего за этим, было наполнено нежностью. Перед смертью я видел истинный дух этой молодёжи, их бьющую через край энергию. Это был непрерывный поток военных песен, стихов и стук ног об пол — великий шум. И вот, наконец, командира несколько раз качнули на руках. Улучив момент, мы тихо удалились.
Во 2-й кают-компании офицеров специальной службы, где было больше людей постарше, с многолетним опытом службы на флоте и выдающимися заслугами, обстановка была иной. Когда командир и я появились там, они уже закончили ужин и сидели кучками по три-пять человек, тихо переговариваясь за бокалом. Они казались спокойными, и, казалось, у них было не так много времени для бесед.

В кубриках старшин и матросов картина была разнообразной: одни пели военные песни хором, другие слушали наставления командира дивизиона или старшины-куратора, третьи погружались в рассказы ветеранов о боевых подвигах. Эти драгоценные мгновения, проведённые в каютах корабля, проходили в тишине.
Глядя на то, как старшие по званию, любители выпить, делятся своими запасами с подчинёнными, видя, как они оживлённо болтают в углах кубриков, отбросив напряжение, или как они, не заботясь о том, кто какую посуду использует, увлечённо рассказывают истории о своих родных местах, можно было сказать, что это были самые обычные сцены.
Закончив обход корабля, я проводил командира до его каюты и затем поднялся к носовому трапу правого борта, ведущему на мостик.
Всего за несколько часов до этого на том же месте я зачитывал приказ о выходе на прорыв. Погружённая во тьму из-за светомаскировки, широкая верхняя палуба, накренившаяся из-за крена корабля, теперь была абсолютно безлюдной и тихой.

Я поднял глаза в ночное небо, усыпанное мириадами звёзд. Оно безмолвствовало, не выдавая никаких тайн.
Неужели это последний вечер в родной стране?
Оглядываясь назад, с того момента, как я поднялся на борт «Ямато» 18 марта 1944 года, этот год с небольшим пролетел как один миг.
В июне того же года мы вышли в море, чтобы оказать помощь нашему гарнизону, заблокированному на острове Биак, к северу от Новой Гвинеи, и нанести удар по вражеским базам высадки. По пути, получив известие об атаке противника на Сайпан, мы развернули корабли и устремились на север. Соединившись с авианосным ударным отрядом, мы поспешили в воды у Марианских островов, но не смогли вступить в бой с вражескими авианосцами. Наши корабли подверглись атакам палубной авиации противника, и мы отступили к Окинаве, потеряв несколько авианосцев, в том числе «Тайхо».
Затем, в июле, мы перевозили целый армейский полк, следовавший из метрополии в Бирму, вплоть до Сингапура. Солдаты тяжело переносили духоту в душных кубриках корабля, но мы даже не могли расчехлить их тяжёлое вооружение, пока они находились на борту. В то время, пока мы старались обеспечить им хотя бы минимальную безопасность, мы не забывали о постоянной боеготовности и соблюдении дисциплины. Помня об их тяготах в предстоящих боях в тропиках, мы приставили к ним ответственных за обеспечение быта, организовали помывку, питание и всё остальное в пределах наших возможностей. Многие из тех солдат, должно быть, не выжили и не смогли вновь ступить на японскую землю.

С середины июля до октября мы долгое время стояли на южной якорной стоянке у островов Линга, неподалёку от Сингапура.
Слушая ежедневные сводки о неблагоприятном ходе войны, мы сдерживали свой рвущийся в бой дух, продолжая напряжённо ждать. Жара приносила нам страдания. Несмотря на зной, мы продолжали изнурительные тренировки, часто не спали по ночам. После обеда во время стоянки на якоре, для смены обстановки, мы устраивали спортивные соревнования — сумо, гимнастику — с участием всего экипажа, от офицеров до матросов. По вечерам на просторной баковой палубе мы организовывали кинопоказы новостных и художественных фильмов, привезённых из Сингапура, а в лунные вечера на свежем морском воздухе украшали палубу собранным на соседнем острове тростником и угощались рисовыми клёцками (данго), приготовленными интендантами, любуясь луной и тоскуя по осени в далёкой метрополии.

18 октября американские войска начали высадку на острове Сулуан в заливе Лейте (Филиппины).
По этому сигналу тревоги эскадра, перебазировавшаяся с якорной стоянки Линга в Бруней на острове Борнео, сделала ставку на генеральное сражение и вышла в море в направлении залива Лейте. На рассвете 25 октября в море Самар мы неожиданно обнаружили вражеское авианосное соединение. В предвкушении боя мы бросились в погоню. «Ямато» продемонстрировал всю мощь своих 460-мм орудий и мастерство артиллеристов, наблюдая в перископы, как вражеские корабли исчезают в огромных столбах воды от разрывов наших снарядов. Однако, к нашему величайшему сожалению, мы упустили превосходную возможность прорваться в залив Лейте и нанести сокрушительный удар по кораблям вторжения, не сумев полностью реализовать потенциал «Ямато». Это было обидно до глубины души.

Во время преследования вражеских авианосцев и обстрела тонущих кораблей противника, экипаж американских судов сбивался в чёрные кучи на палубах. И именно тогда я остановил зенитчиков, собиравшихся открыть по ним огонь из 25-мм автоматов.

С тех пор прошло полгода скрытной жизни во Внутреннем море.
Я, как старший помощник, нёс ответственность за жизни более чем трёх тысяч человек и за огромный корабль, доверенный нам на закате империи. И днём, и ночью я ломал голову над тем, как сохранить боеспособность личного состава, целостность корпуса, исправность оружия и механизмов. И вот, сегодня мы оказались на пороге финала. Осознание трагичности этой самоубийственной операции приносило странное чувство облегчения, словно спали оковы. На мгновение метеор прочертил след в восточной части неба и исчез.

Команда с неохотой расставалась с остатками вечера прощального банкета, но чтобы избежать разведывательных самолётов противника, нам ещё предстояла работа, которую можно было выполнить только под покровом ночи. Поэтому в 21:00 я подошёл к микрофону:

— Сегодня вы все отлично повеселились, и это прекрасно. На этом закончим, —
скомандовал я положить банкету конец.

Шум во всех отсеках мгновенно утих. По одной лишь этой фразе я с радостью почувствовал, что даже в такой час дисциплина на корабле осталась без малейшего изъяна, и при выходе в море все слились воедино, проникшись общим решительным настроем

Полночь 6 апреля.
К борту «Ямато» поочерёдно швартовались эскадренные миноносцы, и личный состав корабля (те, кто не был на вахте) занимался перекачкой топлива с нашего линкора на эти корабли. Завершив приборку палубы, вахтенные и свободные от вахты матросы приступили к погрузке топлива и припасов.
Запасы мазута на «Ямато» перед выходом из Курэ составляли около 6000 тонн — мы выскребли всё до дна цистерн флота. Для похода к Окинаве (в один конец) требовалось около 3000 тонн. Крейсер «Яхаги» уже был полностью заправлен, поэтому, чтобы 8 эскадренных миноносцев сопровождения могли без происшествий достичь Окинавы и прорваться на вражескую стоянку, мы швартовали их по одному к левому и правому бортам «Ямато» и тихо перекачивали топливо. Руководя этой операцией в глубине души я думал: «Завтра будет новый бой».

В 02:00.
Стажёры начали разбирать свои вещи и строиться на верхней палубе. Настало время списания с корабля. Стоя вместе с вахтенными офицерами и наблюдая за их отбытием, я отдавал честь с непроницаемым лицом. Теперь им уже нечего было сказать. Больные и не обученные новобранцы-резервисты также покинули корабль.

В 04:00.
Небо начало светлеть. Погрузка топлива на 8 эскадренных миноносцев была завершена. Их цистерны заполнили до отказа, и на «Ямато» осталось ещё 4000 тонн мазута.
До полудня 6 апреля мы вновь проверили водонепроницаемые двери и люки, чтобы убедиться, что упущений больше нет. Последние письма были написаны, волосы и ногти острижены и вложены в конверты. Эти весточки были запечатаны в 10:00 и отправлены почтовым судном в базу Токуяма. Отправка писем была отложена на потом ради сохранения секретности.
К полудню все приготовления к боевому походу были завершены.