yuu2 написал:

Оригинальное сообщение #281678
А постороннюю критику/альтернативу ведения войны он нонеча вообще не рассматривает.

В мысле: Йа уже ений и ничия помощЪ мине не потребна?

Leopard написал:

Оригинальное сообщение #281658
это "наезд" или вариант "неоспоримого аргумента" ???

Это констатация факта... Глебыч сам испортил свою книгу, не захотев слушать чужие мнения - сам это признает! О чем разговор?

ну да, а добило меня окончательно ТОВАРИЩ великий князь и общение офицеров в каюткампании...............

Машинист написал:

Оригинальное сообщение #282856
Самый неправдоподобный ИМХО момент - абордаж гарибальдийцев.

Да  я даже на это согласен, но как Ноги смог взять Цзиньчжоу при активной поддержке с моря. И ка смог решиться на высадку раньше подхода Куроки к Ялу на месяц??? Ноги бы просто был раздавлен русскими войсками при этом он не имел устойчивого снабжения...

yuu2 написал:

Оригинальное сообщение #282969
На суше - вообще бардак - ни одной даты. На море "Ослябя" приходит во Владивосток летом, тогда как должен был бы в апреле. Датировки ночного боя при Бицзыво и дневного выхода Макарова также глючные.

И я про то! Суша отстой(((. Высадка в Бицзыво, в отрыве от Куроки, а его наступление по срокам отстает на месяц, - глупость на которую японцы пойти не смогли бы!

yuu2 написал:

Оригинальное сообщение #282985
С апреля - ноль реакции со стороны Глебыча.

А 46 и 47 мои))). Я Глебычу писал по мылу, но он слушать не захотел... Я уже потом в люди на форум вышел.

yuu2 написал:

Оригинальное сообщение #282989
Но тогда "Адзуме" вообще трындец должен наступить.

"Адзуме" трандец должен был наступить и при встрече с "Ослябей". Ее скорость ни как не 22, как у Глебыча, а 16 узлов. Она была самым тихохлдным броненосным крейсером Японии.
http://www.wunderwaffe.narod.ru/Magazin … _01/05.htm

Константин написал:

Оригинальное сообщение #283082
Ну так и "Ослябя" после годового плавания далеко не скакун. По тексту "Адзуме" просто повезло всадить залп в не бронированный нос "Осляби". Так, что с натяжкой, но пролезает.

Да не скакун, да повезло, но "Ослябя" ближе должен был подойти, из под огня "Адзума" должна была позже выходить, попаданий больше получить, да и ее неуправляемость, при таких условиях, должны были раньше заметит... В общем хана ей!

Константин написал:

Оригинальное сообщение #283082
И так далее. Думаю, что разбирать косяки "Варяга" - получится сравнимая по объему книга.

+1!

Отредактированно Пётр Артурский (25.08.2010 11:53:31)

Константин написал:

Оригинальное сообщение #283082
Ну так и "Ослябя" после годового плавания далеко не скакун.

При трёхвинтовой машинной схеме и постоянном движении в океане только под одной машиной две другие вполне могут выводиться в ремонт. Но даже если центральная машина вообще "убита", "Ослябя" должен был бы дать около 15 узлов, а "Аврора" больше 16. Для 16узловой (на момент боя) "Адзумы" при начале разворота с 30кбт шансов уйти нет.

yuu2 написал:

Оригинальное сообщение #283124
"Ослябя" должен был бы дать около 15 узлов, а "Аврора" больше 16. Для 16узловой (на момент боя) "Адзумы" при начале разворота с 30кбт шансов уйти нет.

Константин написал:

Оригинальное сообщение #283334
Логично!

Пётр Артурский написал:

Оригинальное сообщение #283089
Да не скакун, да повезло, но "Ослябя" ближе должен был подойти, из под огня "Адзума" должна была позже выходить, попаданий больше получить, да и ее неуправляемость, при таких условиях, должны были раньше заметит... В общем хана ей!

И "Ослябе" не резон с дальней дистанции огонь открывать. Подпустить до предела близко и устроить японцам купание. Они сами на сближение шли. Так нет же...

А все равно читаю с удовольствием

Окончание мемуаров лейтенанта А.В. Витгефта. Где я накосячил?

Мне пришлось идти в средний отсек, к поврежденному взрывом перепускному клапану, из которого выбило нашу забивку, сделанную в начале боя, и оттуда хлестала вода, струей дюймов 10—12 диаметра. Это случилось оттого, что увеличилось давление воды, из-за дифферента корабля на нос, причиненного затопленным носовым отделением.

Около, клапана пришлось долго возиться, так как напор воды был силен и все вышибало, чем мы хотели заткнуть его. Воды было почти по колено, так как одновременно появился у броненосца крен на этот борт от затопленного коридора, который, вероятно, затопило через болты и швы броневой плиты от удара большого снаряда. Теперь все время были слышны гулкие удары снарядов по броне, а сверху слышались треск и звон разрывавшихся снарядов. К месту нашей работы пришел старший офицер, совершенно спокойный. Я ему возбужденным голосом доложил, что трудно заделывать эту пробоину, на что он, смотря на нашу работу, сказал: «что же поделать, все же нужно попытаться». Вскоре удалось забить сделанным здесь же на месте обмотанным обрубком бревна клапан, и течь сразу уменьшилась.
Поднявшись наверх я увидел, что не желая служить мишенью, наш горящий «Сисой» отвернул влево, покинул строй и уменьшил ход.


Вскоре «Три Святителя» перегнал нас по правому борту, в расстоянии 1/2 кабельтова, причем на верхней палубе его стояло много народу; видны были офицеры, и вдруг все они замахали фуражками и закричали громкое «ура». Такое же «ура» полетело и с нашего искалеченного броненосца, на юте которого собралось около 150 человек. Я, поддавшись общему чувству, не разбирая, сам кричал «ура», не зная причины общих криков неожиданного торжества. Собственно, как потом оказалось, особенной разумной причины и не было; просто на «Святителях», увидя «Сисой» в клубах дыма и пламени, несколько офицеров, стоящих вместе, замахали приветственно шапками, заметя на 12" башне лейтенанта Залеского, спокойно сидящего наполовину вне башню. Команда «Святителей», увидя  это, вероятно, поняла это по-своему, и кто-то крикнул «ура», которое мигом было подхвачено обоими кораблями. В общем это «ура» пришлось весьма нам кстати, так как сильно подбодрило команду, среди которой еще царила кое-какая паника, и на моих глазах три человека, выбежав из палубы с перекошенными от ужаса лицами, бросилась за борт.

На юте я пробыл, вероятно, минут 20 и сначала было стоять ничего себе, так как все мы старались держаться за башней; затем бой удалился и осколки перестали долетать. Хотя нужно было проверить, как обстоят дела с поступлением воды в средний отсек,  я не ушел с юта, чтобы не дать этим права команде бросить шланги и разбежаться — однако чувствовал себя сильно не по себе; нервно тянул папиросу за папиросой, переминался с ноги на ногу и, наконец пожар стал быстро утихать, и я подрал вниз, так как получил приказание начать работу турбин, откачивать носовой отсек. В это же время на баке старались под руководством старшего офицера завести пластырь на появившиеся от сильного дифферента пробоины в носовом отделении. Пластырь мало помог, так как ему мешали шест и самое сетевое заграждение. Сначала я пустил две турбины, но вскоре трюмный механик просил пустить третью и четвертую. Пришлось это сделать, несмотря на то, что динамо-машины оказались сильно перегруженными. Надеясь больше всего на кормовую динамо-машину, поставленную перед уходом в плавание Балтайским заводом, на котором она раньше работала на электрической станции, я наиболее перегрузил ее — вместо 640 ампер на 1100, а остальные 3 вместо 320 — на 400. С этого момента почти до самого окончания боя, я находился при турбинах и динамо-машинах, переходя от одной к другой и наблюдая их работу. Работали они отлично, без всякого нагревания до следующего дня.

Ходя по палубам, я забежал на минуту в свою каюту за папиросами, которых, увы, не нашел, так как от моей каюты и соседней с нею остались одни ошметки и громадная дыра в борту.

Чувствуя все-таки желание курить, я забежал в каюту командира, где бесцеремонно и набил свой портсигар. Его каюта была, цела, но адмиральский салон был исковеркан: стол разбит, в левом борту дыра такая, что тройка влезет; 47-мм орудие этого борта лежало у стенки правого, вместе с двумя бесформенными трупами, из которых один представлял из себя почти скелет, а другой был разрезан пополам.
Временами сверху приходили различные и противоречивые известия, так как бой сместился к югу и уже ничего было не видно толком.
Внизу было неважно: носовой отсек до батарейной палубы был залит до главной носовой переборки, которая пучилась и пропускала в швах; носовые погреба залились водой, вода текла и по жилой палубе, просачиваясь через переборку. Трюмный, гидравлический и минный механики и старший офицер старались укреплять главную переборку упорами бревен; плотники здесь же делали клинья и шла спешная и лихорадочная работа. Пожар батареи через 1 — 1 1/2 часа после начала прекратился совершенно, вероятно сам по себе, так как больше было нечему уже гореть; на палубе валялись выгоревшие патроны и пустые гильзы, стенки и борта были черны; на них и с подволока свисали в виде каких-то обрывков проволок обгоревшие провода; 6" пушки совершенно черные угрюмо молчали, и около них хлопотали обгоревший плутонговый командир лейтенант Буш и Блинов с несколькими комендорами, стараясь силой расходить ручные подъемные и поворотные механизмы, что почти не удавалось, так как медные погоны от жары покоробились и местами оплавились. От сильного напряжении в течение нескольких часов я приобвык и стал мало чувствителен к окружающей обстановке, так как несколько обгоревших до костей трупов в батарее не производили почти никакого впечатления, и я спокойно спотыкался и наступал на них.


Затем я опять вернулся вниз к турбинам и динамо-машинам.

В офицерских отделениях лежали раненые, человек около 40, стонали, и около них хлопотали добровольцы из команды, под руководством подшкипера, который самостоятельно принял как бы роль выбывших из строя докторов.

Оба доктора лежали рядом и хотя и пришли в сознание, но были так слабы, что не могли двигаться. В почти таком же положении находился лейтенант Овандер, около которого хлопотал какой-то сердобольный радиотелеграфист.

Поговорив несколько слов о докторами и Овандером и с некоторыми ранеными из команды, чтобы их ободрить чем-нибудь, я сообщил, что бой кончается, все в порядке я мы идем в Порт-Артур хорошим ходом — небольшая ложь, но мне хотелось сделать что-нибудь приятное им, так как жалко было смотреть на сморщенные, покрытые желтой пылью пикриновой кислоты лица.


Сыграли боевую тревогу. Оказалось, что японские броненосцы полным ходом идут с юга прямо на «Сисоя» и дрейфующего без хода невдалеке флагманского «Петропавловска». «Петропавловск был сильно изуродован, без мачт, осел на корму, но он уже потушил пожары и его носовая башня начала медленно поворачиваться в сторону неприятеля. Наши остальные корабли еще были далеко и японцы видимо намеревались смять наши два броненосца и прорваться на север, к транспортам.
Дали ход, несмотря на неудачно заведенный пластырь, и с большой дистанции наша кормовая 12» башня и носовая «Петропавловска» открыли огонь по головному японскому броненосцу (как позже выяснилось «Сикисиме»), надеясь поразить его палубу.
Из-за хода и неплотного пластыря возникло опасение за прочность переборки и я спустился вниз посмотреть.
Затем я ушел к турбинам и не выходил из жилой палубы почти до прекращения стрельбы, до которого время пролетело незаметно за обходом динамо-машин, турбин и за выпуском воздуха из мин. Заходил я также и в кормовое подбашенное отделение 12" орудий, где я застал прислугу подачи в столь же спокойном настроении, как и их командир башни — лейтенант Залесский. Они деловито производили подачу, причем старый запасной квартирмейстер хриплым монотонным голосом обещал кому-то побить рожу, если он будет еще трусить. Мне так было приятно присесть на несколько минут около этих спокойных людей и переброситься с ними несколькими словами.

Не знаю, через сколько времени была сыграна минная атака, и я выбежал наверх. Но оказалось зря, японские миноносцы обгоняли нас на расстоянии мили в три и не выказывали намеренья нападать. Несколько раз выстрелили по ним из 6» пушки, но конечно за дальностью расстояния не попали.
Рявкнула даже наша кормовая башня.
За японскими миноносцами на север шло еще несколько крейсеров с которыми мы также обменялись безрезультатными залпами.

Затем неожиданно «Сисой», «Петропавловск» и примкнувшие к нам «Громобой» и «Баян» повернули на юг, там слышались выстрелы наших и неприятельских броненосцев. Мы, как могли спешили им помочь , но помощи не потребовалось, враг отвернул раньше.
Дальше картина неожиданно изменилась: крейсера наши в одной кильватерной колонне оказались идущими на север, а броненосцы опять шли на северо-восток, причем, мало-помалу, стали уходить от «Сисоя», и «Петропавловска», державшихся вместе и не могущих держать хода более 8 узлов, в особенности «Сисой», у которого дифферент на нос стал таким, что вода доходила почти до верха форштевня.

Ухтомский со своими судами мало-помалу стал уходить вперед; темнота наступала более и более, и, наконец, Ухтомский перестал быть видным. По-моему, все это происходило в продолжение не более двух часов, и хотя я временами и уходил вниз к своим динамо и турбинам, — однако все-же хорошо запомнил картину.

С наступлением темноты мы оказались одни с «Петропавловском» и догнавшим нас «Рюриком». Все огни были скрыты, закрыто все освещение до жилой палубы.

Так как атаки пока не было, то я большей частью был уже внизу, то у дела, то в верхнем офицерском отделении, где собрались почти все офицеры около наших пострадавших докторов. Сидели, тихо разговаривали о минувшем дне, о нашем положении, курили и ели корибиф прямо руками из коробок. Команда тоже сидела группами, кроме людей у оставшихся исправных пушек, а именно: 12" кормовой башни, 2-х 47" пушек на спардеке, 2-х 75-мм в верхней батарее, — по одной с борта, одной 6" пушки левого борта , которую ворочали вручную 4 человека с большим трудом, и у кормового пулемета. Команде тоже выдали ящики с корибифом, и она ела их, запивая водой с красным вином.

На всякий случай я приказал двум моим любимым квартирмейстерам втащить в погреб мин заграждения два зарядных отделения мин Уайтхеда, в которые вставил фитильные запалы. Затем погреб заперли. Это я сделал на случай, если понадобится ночью выбрасываться на берег и уничтожать корабль.

Пошел на мостик и узнал там от старшего штурмана лейтенанта Бурачека, что идем на север, и так как компасы не действуют в боевой рубке (ходовая вместе с мостиком была исковеркана), то правим по Полярной звезде. Узнал также, что мы в темноте оторвались от «Петропавловска» и «Рюрика» и идем совсем одни.

На спардеке собралась большая часть офицеров; все говорили, чтобы хоть луна-то поскорей взошла, по крайней мере, миноносцы не осмелятся атаковать, будучи видными издали; я оспаривал это мнение и желал продолжения темноты. Плохо слыша своими поврежденными ушами, я злился, что говорят слишком тихо и что меня не понимают с первого слова, так как почти все оглохли еще в дневном бою.

В это время сыграли водяную тревогу. Оказалось, что поступает вода в румпельное отделение.
Я побежал вниз в кормовое отделение, чтобы пробраться к люку в рулевое отделение, и там встретил старшего офицера, спускавшегося вниз. Из рулевого отделения кто-то крикнул, что «румпельное отделение затоплено, но в рулевом еще воды нет; правим па ручном штурвале с большим трудом».

Так как в рулевое отделение, кроме старшего офицера, полезли трюмный механик с трюмными и минный механик, то я остался в кормовом отделении и начал готовить нашу последнюю кормовую турбину.

Некоторое время мы шли под ручным управлением, а затем пришлось это бросить, так как рулевое отделение мало-помалу затоплялось водой, и вскоре люди на штурвале оказались стоящими по живот в воде. Тогда старший офицер приказал всем выходить, и затем задраили люк рулевого отделения.

С этого момента броненосец почти лишился способности управляться.

Выйдя наверх, я увидел, что мы идем все время по дуге и временами делаем какие-то зигзаги. Я тогда пошел к командиру на мостик и спросил его, не надо ли готовить броненосец к взрыву, на что он отвечал: «не надо, голубчик; если не потонем и, быть может, доберемся до ближайшего берега, то высадим команду, затопимся кингстонами».

Уходя от командира, я наткнулся на лейтенанта Овод, который прощался с мичманом Мартьяновым. Мичман Мартьянов произнес какую-ту фразу вроде: «Ну, довольно, побалаганили в своей жизни; теперь кажется дело идет к концу, поцелуемся, Сеня».

За ночь мы не были атакованы ни разу, хотя кругом заметна бывала временами какая-то деятельность, судя по показывающимся на мгновение огонькам, но мы шли, как подбитая курица, кружа дугу, смиренно ожидая мины.

Наконец взошла луна и стало довольно светло. Миноносцев не было. Повозившись опять около турбин, посмотрев на то, как понемногу через носовую переборку хлещет из швов вода, я опять вышел наверх, присел на какой-то ящик и от усталости заснул.

Проснулся я уже, когда всходило солнце, вероятно от холода, так как все ноги мои были мокрые и я дрожал. Я спустился вниз к своей разрушенной каюте, где в куче всяких предметов разыскал носки и сапоги и переобул свои окоченевшие ноги.

От минного механика я узнал, что мы идем в Вей Хай Вей, где попытаемся завести пластырь, что вода мало-помалу прибывает и что, вероятно, часа через при пойдем ко дну, если не доберемся до порта. Обойдя опять все свои помещения и приободрив, насколько мог, стоявших у динамо-машин и турбин минеров и минных машинистов и сообщив, что может быть скоро дойдем до порта, я вышел наверх, в верхнее офицерское отделение, где лежали раненые. Оказалось, что Овандер уже очнулся и находится около командира; фельдшера тоже очнулись и делают первые перевязки раненым. Оба доктора лежали еще в лежку.

Выйдя наверх, я увидел команду и часть офицеров, занятых починкой баркаса и готовящих его к спуску. Другие в это время строили нечто вроде плота на юте.


Однако, несмотря на волнение моря, наш «Сисой» пока держался , штурмана сказали, что до Вей Хай Вея еще час пути. Пришло приказание уничтожать, на всякий случай, все секретные книги, оружие, приборы и т. д. Я побежал на станцию беспроволочного телеграфа, выбросил шифры, затем приказал уничтожить станцию, а сам пошел выбрасывать ружья и револьверы. Кругом офицеры и команда выбрасывали из иллюминаторов ружья и прочее. Ревизор вытащил денежный сундук и раздал под роспись офицерам содержимое сундука. Часть команды слонялась без дела, одевала другое платье, никоторые шныряли в офицерские каюты и вообще началась так называемая дезорганизация, — люди перестали большей частью быть военными людьми и обращались в человеков со всеми ихними слабостями.

Вскоре меня вызвали к турбинам, где возникли неполадки.
Когда я опять поднялся на верх, мы уже стояли в гавани, рядом с нами стоял весь избитый «Ослябя» и за ним осевший в воду транспорт «Князь Грочаков». А на удалении не более мили на рейде были японские «Хатсусе» , «Фусо» и «Иосно». Между нами и японцами стоял английский крейсер с готовыми к бою орудиями, поднятым стеньговым флагом и каким-то сигналом на мачте. Как я позже узнал, англичанин сообщал, что откроет огонь по первому, кто начнет враждебные действия, вне зависимости от национальности.
Подошел портовый катер с командиром «Осляби» на борту и наш командир, перебравшись на него, убыл к англичанам, обсуждать на каких условиях мы можем провести ремонт и уйти в Порт-Артур.
Через два часа командир вернулся, «Сисой» к этому времени еще опустился и сел на грунт носом. С одной стороны это было хорошо,  гибель нам не грозила, с другой стороны мы не могли никуда уйти.

Командир прислал приказание всем офицерам собраться на спардеке. Придя на спардек, я нашел там почти всех офицеров. Пришел командир с измученным лицом и смазал нам, что «он, не видя больше исхода и не имея возможности что-нибудь предпринять, принял решение интернироваться и спустить флаг, что он сам лично даст ответ в этом перед родиной и царем».

Все стояли, как пораженные громом, почти никто не сказал ни слова, только старший офицер воскликнул: «Но ведь это позор, нужно что-нибудь делать!», — молчание было ему ответом.

Дальше все было как в тумане. Пришел английский офицер и несколько рабочих, офицер попросил провести его по поврежденным отсекам для составления ведомости ремонтных работ. Я проводил его.
Вечером спустили флаг.
На следующий день разразился шторм, но в закрытой гавани «Сисой» выдержал его сравнительно безболезненно.
Затем выгружали в береговой арсенал остатки боезапаса и оружия, замки с пушек и прочее имущества.
Через два дня по распоряжению, полученному телеграфом из Петербурга,  «Ослябя» тоже разоружился.
Потекли длинные однообразные дни. Вей Хай Вей – не полноценная английская база, а только угольная станция и не имел дока, поэтому подводные пробоины «Сисоя» сначала заделывали с помощью водолазов, затем пришел нанятый американский спасательный буксир и заделка пробоин пошла быстрее. 8 декабря удалось откачать воду из носовых отсеков и «Сисой» всплыл.

Японские корабли стояли у другого берега бухты. Они были слишком повреждены, чтоб дойти до Чемульпо и по протесту командира «Осляби», должны были или в течении 24 часов разоружиться или выйти в море. Несмотря на всю приязнь английской администрации к японцам, провести ремонт кораблей в 24 часа было немыслимо и японцы, после долгих сношений по телеграфу с Токио, вынуждены были разоружиться.
Опасаясь столкновений между экипажами кораблей воюющих стран на берегу, английская администрация установила определенные дни схода на берег для русских моряков и другие для японцев. Причем разрешалось отпускать на берег не более 20 человек команды в день. Стычек таким образом удалось избежать.

Через два дня после подписания мира, в Вей Хай пришел буксир «Силач» и в его сопровождении «Сисой» своим ходом перешел в Порт-Артур, где и встал в док.


Еще через неделю я был назначен старшим минным офицером на броненосец «Пересвет».

1909 год